Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 43)

На этом завершаю описание центральной части дома. С обеих сторон к нему примыкают два крыла. Полуразрушенное левое крыло некогда было отдельным зданием, построенным еще в XIV веке. Какой-то из предков сэра Персиваля по материнской линии – не помню и не интересуюсь, кто именно, – пристроил к нему главное здание во времена вышеназванной королевы Елизаветы. Домоправительница сказала мне, что знатоки признают архитектуру и внутреннюю отделку «старой части» дома весьма примечательной. Во время дальнейших расспросов выяснилось, что упомянутые знатоки могли оценить сей замок, только победив свой страх перед крысами, плесенью и мраком. В сложившихся обстоятельствах я без колебаний вычеркнула себя из числа знатоков и предложила домоправительнице поступить со «старой частью» дома так же, как мы поступили с елизаветинскими спальнями. И снова домоправительница сказала: «Совершенно с вами согласна, мисс» – и посмотрела на меня с нескрываемым восхищением перед моим удивительным здравым смыслом.

Мы направились к правому крылу, которое было построено, дабы дополнить эту изумительную архитектурную неразбериху Блэкуотер-Парка, во времена Георга II.

Это обитаемая часть дома, отремонтированная и декорированная специально для Лоры. Мои две комнаты и остальные спальни находятся на втором этаже; на нижнем этаже расположены гостиная, столовая, малая гостиная, библиотека и прехорошенький будуар для Лоры. Все комнаты изящно убраны в современном ярком вкусе и очень элегантно, со всей возможной роскошью обставлены современной мебелью. Эти комнаты не такие большие и просторные, как наши комнаты в Лиммеридже, но в них, кажется, будет очень приятно жить. Судя по тому, что я до этого слышала о Блэкуотер-Парке, я ужасно боялась громоздких старинных стульев, мрачных витражей, пыльных ветхих драпировок и всего того варварского хлама, который люди, лишенные чувства комфорта, накапливают вокруг себя, нисколько не заботясь об удобстве своих друзей. Я с невыразимым облегчением обнаружила, что девятнадцатое столетие вторглось в этот мой странный будущий дом и вытеснило «чумазые» «добрые старые времена» из нашей повседневной жизни.

Утро я провела без дела – то в нижних комнатах, то перед домом на большой площади, образованной тремя стенами дома и высокой чугунной оградой с воротами, охраняющими поместье. Большой круглый пруд для рыб с каменным парапетом и аллегорическим свинцовым чудовищем, установленным на постаменте посредине пруда, занимает центр площади. В нем плавают золотые и серебряные рыбки, и он окружен широкой полосой мягчайшего газона, на каком только доводилось мне гулять. Я довольно приятно провела время в тени дома на этой площади вплоть до самого завтрака, а потом взяла свою соломенную шляпку с широкими полями и в одиночестве пошла по солнышку осматривать парк.

Днем подтвердилось впечатление, которое сложилось у меня накануне: в Блэкуотере слишком много деревьев. Дом задушен ими. По большей части это молодые деревья, но посаженные слишком густо. Я полагаю, что задолго до сэра Персиваля леса в поместье сильно пострадали от нещадных вырубок, так что обеспокоенный этим фактом сам сэр Персиваль или кто-то из предшествовавших ему владельцев Блэкуотер-Парка решил засадить образовавшиеся проплешины как можно быстрее и гуще. Оглядевшись вокруг, я приметила слева от себя цветник и пошла посмотреть, каков он вблизи.

Цветник оказался маленьким, бедным и неухоженным. Пройдя его насквозь, я открыла калитку в ограде, которой был обнесен цветник, и очутилась в сосновом бору.

Красивая извилистая дорожка вела меня сквозь бор, и вскоре мое чутье жительницы севера подсказало мне, что я приближаюсь к песчаной, поросшей вереском пустоши. Едва я прошла чуть более полумили, как дорожка вдруг резко свернула в сторону, деревья неожиданно расступились, и я оказалась на краю широкого открытого пространства, глядя на озеро Блэкуотер, от которого и получил свое название дом. Отлогий откос у меня под ногами был сплошь песчаный, лишь кое-где эту монотонность прерывали редкие кочки, поросшие вереском. Очевидно, прежде озеро простиралось до того самого места, где я сейчас стояла, но, постепенно высыхая, уменьшилось почти на треть. В четверти мили перед собой я видела его стоячие, заболоченные воды, разделенные на прудики и лужицы зарослями камыша и тростника да небольшими бугорками мшистой земли. На противоположном берегу деревья снова росли сплошной стеной и закрывали горизонт, отбрасывая черную тень на ленивое мелководье. Спустившись к самому озеру, я разглядела, что дальний берег, сырой и болотистый, густо порос травой и плакучими ивами. Вода довольно чистая и прозрачная на открытой песчаной стороне, освещаемой солнцем, у другого берега, в густой прибрежной тени нависших над озером кустов и деревьев, казалась черной и таящей в себе гибель. Я подошла поближе к заболоченному берегу, там квакали лягушки и, словно ожившие тени, скользили в темной воде туда и обратно водяные крысы. Возле берега я увидела остатки старой сгнившей лодки, наполовину высунувшейся из воды днищем вверх, а на днище маленькое солнечное пятнышко, в центре которого, свернувшись в клубок и коварно застыв, грелась змея. Все окружающее производило то же мрачное впечатление одиночества и разрушения, а восхитительная яркость летнего солнца, сиявшего в небе, казалось, еще больше подчеркивала и усугубляла уныние и заброшенность этой части парка. Я повернулась и двинулась обратно к песчаному спуску, по направлению к полуразрушенному старому деревянному сараю, который стоял на опушке соснового бора и был столь невзрачен, что не мог отвлечь моего внимания от обозрения дикого лесного озера.

Подойдя к сараю, я поняла, что когда-то в нем хранились лодки, а потом была предпринята попытка сделать из него некое подобие примитивной беседки, для чего внутри разместили скамью из еловых досок, несколько табуреток и стол. Я вошла в сарай и ненадолго присела на скамью отдохнуть и перевести дыхание.

Я пробыла в сарае минуту или чуть больше, когда вдруг поняла, что моему учащенному дыханию вторит какое-то эхо, идущее откуда-то снизу. Я прислушалась: звук тихого, частого, всхлипывающего дыхания доносился из-под скамьи, на которой я сидела. Меня довольно трудно довести до нервного срыва всякими пустяками, но на этот раз я вскочила от страха на ноги, громко окликнула неведомое существо – никто не отозвался, собрала все свое мужество и заглянула под скамейку.

Там, забившись в самый дальний угол, жалкий и несчастный, лежал виновник моего ужаса – черно-белый спаниель. Собака тихонько заскулила, когда я позвала ее, но не пошевелилась. Я отодвинула скамью, чтобы взглянуть на собаку поближе. Глаза бедняжки подернулись пеленой, на белой блестящей шерсти выступили пятна крови. Страдания слабого, беспомощного, бессловесного животного – бесспорно, одно из самых грустных зрелищ на свете. Я осторожно взяла бедную собачку на руки и, соорудив из подола своей юбки нечто вроде гамака, положила ее туда. Устроив бедняжку таким образом, я как можно быстрее и аккуратнее, дабы не причинить ей боль, понесла ее домой.

Не найдя никого в передней, я прошла в свою гостиную, сделала для собаки постель из моей старой шали и позвонила в колокольчик. На мой зов явилась самая рослая и толстая служанка, каких знавал свет; своей развеселой глупостью она могла бы вывести из себя и святого. При виде раненой собаки, лежащей на полу, толстое, бесформенное лицо служанки растянулось в широкую улыбку.

– Вы увидели что-то смешное? – спросила я так сердито, словно это была моя собственная служанка. – Вам известно, чья это собака?

– Нет, мисс, не известно. – Она замолчала и посмотрела на израненный бок спаниеля. Неожиданно на ее лице вспыхнула какая-то догадка, и, указывая на раны, она довольно хихикнула. – Это сделал Бакстер, вот что.

Я была так раздражена, что едва не надрала ей уши.

– Бакстер? – сказала я. – Кто эта бездушная скотина, кого вы называете Бакстером?

Служанка снова хихикнула, веселее прежнего.

– Да что вы, мисс! Бакстер – лесничий; когда он видит какую-нибудь приблудную собаку, он берет и стреляет в нее. Такая уж у лесничего обязанность, мисс. Думаю, собака сдохнет. Вот он куда ее ранил. Это сделал Бакстер, точно говорю. Это его рук дело, мисс, и это его обязанность.

Я была настолько зла, что пожалела, что Бакстер не подстрелил вместо собаки служанку. Осознав, что совершенно бессмысленно ожидать от этой в высшей степени бесчувственной особы какой бы то ни было помощи, дабы облегчить страдания несчастного животного, лежавшего у наших ног, я велела ей позвать домоправительницу. Она ушла, по-прежнему улыбаясь во все лицо. Затворив за собой дверь, она тихо повторила:

– Это дело рук Бакстера, и это его обязанность – вот оно как.

Домоправительница, женщина довольно образованная и умная, заботливо принесла с собой молока и теплой воды. Увидев собаку, она вздрогнула и изменилась в лице.

– Господи боже мой, – воскликнула она, – да ведь это, кажется, собака миссис Кэтерик!

– Чья? – спросила я в совершенном изумлении.

– Миссис Кэтерик. Вы, вероятно, знаете миссис Кэтерик, мисс?

– Не лично, но я слышала о ней. Она живет здесь? Не получала ли она каких-либо вестей о своей дочери?