Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 42)
Такая же непроницаемая, обескураживающая завеса неизвестности окутала судьбы Анны Кэтерик и ее компаньонки миссис Клеменс. Ни об одной из них ничего не было слышно. В Англии они или нет, живы или умерли, никто не знает. Даже поверенный сэра Персиваля потерял всякую надежду и приказал прекратить бесполезные поиски беглянки.
Печальные обстоятельства вынудили нашего старого доброго друга мистера Гилмора прервать его деятельную профессиональную карьеру. Ранней весной мы встревожились, получив известие, что его нашли без сознания за письменным столом: с ним случился апоплексический удар. Он давно жаловался на головные боли и давление, и доктор не раз предупреждал его о возможных последствиях, если мистер Гилмор будет продолжать работать с утра до ночи, словно он все еще молод. Теперь же доктора категорически запретили ему посещать контору в течение года по меньшей мере и велели искать отдохновения для тела и умиротворения для души в полном отказе от привычного образа жизни. Он передал дела своему компаньону, а сам находится теперь в Германии у каких-то родственников, занимающихся там торговлей. Таким образом, еще один наш верный друг и человек, чьим советам мы могли безоговорочно доверять, потерян для нас – я искренне верю и надеюсь, что потерян лишь на время.
Бедная миссис Вэзи доехала со мной до Лондона. Мы не могли оставить ее в одиночестве в Лиммеридже и потому устроили так, что она поселится теперь у своей незамужней младшей сестры, которая содержит школу в Клэпхеме. Осенью она приедет в Блэкуотер навестить свою воспитанницу, а вернее сказать, свою приемную дочь. Я благополучно довезла добрую старушку и оставила ее на попечение ее сестры, безмятежно счастливую тем, что она снова увидит Лору через несколько месяцев.
Что же касается мистера Фэрли, то, полагаю, меня не обвинят в несправедливости по отношению к нему, если я скажу, что он был чрезвычайно доволен отъезду нас, женщин, из его дома. Мысль о том, что он может скучать по племяннице, представляется мне нелепой – в прежние времена он, бывало, месяцами не выказывал желания увидеться с ней, а что до меня и миссис Вэзи, то его слова, будто наш отъезд разбивает ему сердце, я считаю равнозначным признанию, что он втайне радуется, избавившись от нас. Его последняя прихоть заставила нанять его двух фотографов, дабы те беспрерывно снимали сокровища и диковинки из его коллекции. Полный комплект дагеротипов будет подарен Механическому институту в Карлайле. Дагеротипы будут наклеены на лучший картон, и под ними будут претенциозные надписи красными чернилами: «„Мадонна с Младенцем“ Рафаэля. Из собрания Фредерика Фэрли, эсквайра», «Медная монета времен Тиглатпаласара[2]. Из собрания Фредерика Фэрли, эсквайра», «Уникальная гравюра Рембрандта, известная в Европе под названием „Помарка“ из-за помарки, сделанной гравировщиком в одном ее углу, которой нет в других копиях. Оценена в триста гиней. Из собрания Фредерика Ферли, эсквайра». Несколько дюжин таких дагеротипов с подписями были готовы, когда я уезжала из Камберленда, осталось сделать еще несколько сотен. Погрузившись в это новое развлечение с головой, мистер Фэрли будет счастлив в течение многих месяцев, а два несчастных фотографа разделят мученическую участь, которую до сих пор претерпевал один лишь камердинер мистера Фэрли.
Вот и все, что я могу сказать о людях и событиях, запомнившихся мне больше всего. Что же сказать мне теперь о той, кто занимает главное место в моем сердце? Мысль о Лоре ни на минуту не покидала меня, пока я писала эти строки. Что могу я вспомнить о ней за прошедшие шесть месяцев, прежде чем закрою свой дневник на ночь?
Я могу руководствоваться только ее письмами, однако в самом главном, о чем я снова и снова спрашивала ее, эти письма оставляют меня в неведении.
Ласков ли с ней сэр Персиваль? Счастливее ли она теперь, чем была в день ее свадьбы, когда мы расстались с ней? Во всех своих письмах я задавала ей эти два вопроса то прямо, то косвенно, сформулировав их то так, то этак, и все они оставались без ответа, или же она делала вид, что эти вопросы относятся только к состоянию ее здоровья. Снова и снова Лора уверяла меня, что совершенно здорова, что путешествие идет ей на пользу, что впервые она переносит зиму, ни разу не простудившись, но нигде не говорит она ясно, примирилась ли она со своим браком и может ли вспоминать о двадцать втором декабря без чувства раскаяния и горького сожаления. Имя мужа лишь мельком упоминается в ее письмах, как если бы она писала о каком-то друге, путешествующем с ними, который взял на себя все дорожные хлопоты: «Сэр Персиваль назначил наш отъезд на такое-то число», «Сэр Персиваль решил, что мы поедем по такой-то дороге». Иногда она называет его просто «Персиваль», но очень редко – в девяти из десяти случаев она прибавляет к его имени титул.
Я не нахожу, чтобы его привычки и взгляды хоть в малейшей степени изменили ее. Обычное нравственное перерождение, которое неосознанно происходит в душе любой молодой, чистой, восприимчивой девушки после замужества, кажется, вовсе не коснулось Лоры. Свои мысли и впечатления от увиденных ею чудес она описывает точно так, как описывала бы их кому-нибудь другому, если бы с ней путешествовала я, а не ее муж. Я не замечаю ни малейшего признака их привязанности друг к другу. Даже когда Лора, оставляя свое путешествие в стороне, начинает рассуждать о том, что ее ожидает по возвращении в Англию, она пишет только о своем будущем со мной, ее сестрой, словно забывая об уготованном ей будущем в роли жены сэра Персиваля. При всем том в ее письмах нет и намека на жалобу, из которой я могла бы понять, что она несчастна в браке. Впечатление, сложившееся из нашей переписки, слава богу, не приводит меня к такому печальному выводу. Когда посредством писем я пытаюсь разглядеть в Лоре не только мою сестру, но жену сэра Персиваля, я вижу в ней лишь грустное оцепенение и неизменное холодное равнодушие к своей новой роли. Другими словами, последние полгода мне писала Лора Фэрли, а не леди Глайд.
То же странное молчание, которое Лора хранит относительно характера и поведения собственного мужа, я нахожу и в ее последних письмах, где упоминается имя ближайшего друга ее мужа графа Фоско, – о нем она тоже не высказывает своего суждения.
По какой-то непонятной причине в конце осени граф и его жена вдруг переменили свои планы и отправились не в Рим, где сэр Персиваль надеялся застать их, когда покидал Англию, а в Вену. Только весной они уехали из Вены в Тироль, дабы встретить молодых супругов на их пути домой. Лора охотно пишет о своей встрече с мадам Фоско, уверяя меня, что замужество настолько изменило ее тетку к лучшему – она стала более спокойной и рассудительной, чем была в девичестве, – что я едва ли узна́ю ее при встрече. О графе же Фоско (который интересует меня намного больше, чем его супруга) Лора умалчивает с досадной осторожностью. Однажды только она написала, что он для нее загадка и что она не станет сообщать, какое впечатление произвел на нее граф Фоско, до тех пор, пока я сама не увижу его и не составлю о нем собственное мнение.
Я считаю, что это плохая рекомендация для графа. Лоре гораздо в большей степени, чем другим людям в ее возрасте, удалось сохранить в себе тонкую способность распознавать друзей интуитивно, и, если я права, предполагая из вышесказанного, что ее первое впечатление о графе было неблагоприятным, я почти готова поддаться этому ее впечатлению и начать заранее сомневаться и не доверять этому знаменитому иностранцу. Но терпение, терпение – этому и всем прочим непроясненным, моментам не долго суждено оставаться такими. Уже завтра все мои сомнения начнут развеиваться.
Пробило полночь. Собираясь закончить на сегодня свои записи, я выглянула в окно.
За окном тихая, жаркая, безлунная ночь. Звезд мало, да и те тусклые. Деревья, обступившие дом со всех сторон, на расстоянии выглядят сплошной черной массой, словно передо мной огромная каменная стена. До меня доносится отдаленное, несколько приглушенное кваканье лягушек; эхо башенных часов еще долго дрожит в воздухе после того, как они пробили. Интересно, каким Блэкуотер-Парк покажется мне при свете дня? Ночью он мне совсем не нравится.
День исследований и открытий, гораздо более интересный по многим причинам, чем я могла ожидать.
Свой осмотр я начала, разумеется, с дома.
Центральная часть дома относится к временам этой чрезмерно восхваляемой королевы Елизаветы. На первом этаже параллельно друг другу расположились две огромные длинные галереи с низкими потолками, кажущиеся еще более темными и угрюмыми из-за отвратительных фамильных портретов по стенам, каждый из которых я с удовольствием бросила бы в огонь. Комнаты, находящиеся этажом выше, не требуют ремонта, но используются крайне редко. Вежливая домоправительница, сопровождавшая меня, предложила показать их мне, но заботливо добавила, что боится, что я найду их несколько запущенными. Мое уважение к чистоте собственных юбок и чулок превосходит мое уважение ко всем елизаветинским спальням королевства, поэтому я решительно отказалась осматривать эту область пыли и грязи, не рискуя запачкать платье. Домоправительница сказала: «Совершенно с вами согласна, мисс» – и, по-видимому, сочла меня одной из благоразумнейших женщин, каких ей доводилось встречать на протяжении ее долгой жизни.