Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 41)
Остаток дня не поддается описанию. Думаю, никто в доме не мог бы объяснить толком, как прошел этот день. В череде разных мелких происшествий, в суматохе и полнейшей неразберихе, царившей в доме, все сбивались с ног. То и дело прибывали платья, о которых позабыли раньше, то и дело чемоданы упаковывали, распаковывали и снова упаковывали, присылались подарки от друзей, близких и далеких, знатных и простых, которые надо было принять. Все в доме суетились понапрасну, с лихорадочным трепетом ожидая завтрашнего дня. Сэр Персиваль был особенно взволнован и не мог усидеть на месте ни минуты. Отрывистый, сухой кашель беспокоил его больше обычного. Весь день он то выбегал из дома, то снова возвращался; он вдруг сделался излишне любопытным, отчего останавливал для расспросов даже совершенно посторонних людей, являвшихся с различными поручениями. Прибавьте к этому неотступную мысль, тревожившую Лору и меня, мысль о том, что на следующий день нам предстоит расстаться, и не покидавшее нас опасение, о котором мы обе молчали, опасение, что этот прискорбный брак может стать роковой ошибкой ее жизни и неизбывной печалью моей. Впервые за время нашего тесного и исполненного радостью общения мы избегали смотреть друг другу в глаза и весь вечер, по обоюдному согласию, удерживались от разговоров наедине. Не могу останавливаться на этом подробно. Какие бы несчастья ни были уготованы мне в будущем, я всегда буду считать двадцать первое декабря самым безрадостным, самым горьким днем моей жизни.
Я пишу эти строки в одиночестве моей комнаты, далеко за полночь, только что вернувшись из комнаты Лоры, куда я ходила, дабы украдкой взглянуть, как она спит в своей прелестной маленькой белой кроватке, в которой спала с детства.
Она лежала, не зная, что я гляжу на нее, совершенно спокойная, гораздо более спокойная, чем я могла надеяться, но не спала. В свете ночника я видела, что ее глаза лишь полуприкрыты, а на ресницах у нее дрожат слезы. Подаренная мной на долгую память брошь лежала на ее ночном столике рядом с молитвенником и миниатюрным портретом ее отца; с этим портретом она никогда не расставалась. Я простояла с минуту, глядя на нее из-за изголовья, ее рука покоилась на белом одеяле, она дышала так тихо, так спокойно, что даже оборка на ее ночной рубашке не колыхнулась. Я стояла и смотрела на нее, как смотрела тысячу раз и как, быть может, никогда уже не придется мне больше смотреть на нее снова. Любимая моя сестра, как ты одинока, несмотря на все твое богатство и красоту! Единственный человек, готовый отдать за тебя жизнь, теперь далеко, в эту штормовую ночь его бросает то вверх, то вниз на волнах разбушевавшегося моря. Кто еще остался у тебя? Нет у тебя ни отца, ни брата – никого, кроме беспомощной, бесполезной женщины, которая пишет эти печальные строки и бодрствует рядом с тобой до самого утра в горести, с которой не может справиться, и в сомнениях, которые не в силах побороть. О, сколько надежд и упований будет вверено завтра этому человеку! Если он когда-нибудь забудет об этом… если только тронет волос с ее головы…
Безумное, беспокойное утро. Она только что встала, гораздо более спокойная теперь, когда пробил час, чем была вчера.
Она одета. Мы поцеловали друг друга, пообещав сохранить все свое мужество. Я ушла на минуту в свою комнату. В вихре и сумятице моих мыслей я различаю одну, дикую, по-прежнему не оставляющую меня: непременно должно возникнуть нечто, что помешает состояться этому браку. Не терзает ли эта мысль и его? Из окна я вижу, как сэр Персиваль тревожно снует между экипажами, стоящими у дверей. Как я могу писать об этом вздоре! Свадьба неизбежна. Менее чем через полчаса мы едем в церковь.
Все кончено. Они обвенчаны.
Они уехали! Слезы застят мне глаза – не могу больше писать…
Второй период
Рассказ продолжает Мэриан Холкомб
Прошло шесть месяцев, шесть долгих, одиноких месяцев, с тех пор как мы с Лорой виделись в последний раз!
Сколько дней остается мне ждать? Только один! Завтра, двенадцатого июня, путешественники возвращаются в Англию. Я едва в состоянии осознать свое счастье, мне не верится, что от встречи с Лорой меня отделяет всего двадцать четыре часа.
Она и ее муж провели зиму в Италии, потом поехали в Тироль. Они возвращаются в сопровождении графа Фоско и его супруги, которые намерены поселиться близ Лондона, а на лето приглашены в Блэкуотер-Парк, пока не выберут себе постоянную резиденцию. Лора возвращается, и мне безразлично, кто с ней приедет. Сэр Персиваль может битком набить дом гостями, если ему будет угодно так поступить, лишь бы в этом доме неразлучно жили его жена и я.
А тем временем я уже здесь, в Блэкуотер-Парке, «древнейшем и интереснейшем поместье (как услужливо сообщает мне путеводитель по графству) сэра Персиваля Глайда, баронета» и будущем местопребывании (как теперь я могу осмелиться добавить от собственного имени) безвестной Мэриан Холкомб, незамужней девицы, расположившейся в настоящий момент в уютном будуаре за чашечкой чая и окруженной всеми ее пожитками, уместившимися в трех чемоданах и одном саквояже.
Я уехала из Лиммериджа вчера, получив накануне восхитительное письмо от Лоры из Парижа. До сего момента я не знала, следует ли мне встречать их в Лондоне или в Хэмпшире, однако это последнее письмо уведомляло меня, что сэр Персиваль намерен сойти с корабля в Саутхемптоне и ехать прямо в свое поместье. За границей он истратил так много денег, что у него не осталось средств на пребывание в Лондоне до конца сезона, и из экономии он решил скромно провести лето и осень в Блэкуотере. Лора уже пресытилась развлечениями и постоянной переменой мест, а посему ей приятно думать о перспективе спокойной и уединенной сельской жизни, которую сулит ей благоразумие ее мужа. Что же касается меня, то в ее обществе я готова быть счастливой везде. Таким образом, для начала мы все довольны, хоть и каждый по-своему.
Вчера я ночевала в Лондоне, а сегодня днем была так занята разными поручениями и визитами, что приехала в Блэкуотер только к вечеру.
Судя по первому смутному впечатлению, сложившемуся у меня, Блэкуотер – полная противоположность Лиммериджу. Дом стоит на равнинной местности и кажется излишне загороженным деревьями и, на мой взгляд северянки, привыкшей к простору, почти задыхающимся из-за них. Я не видела пока никого, кроме слуги, открывшего мне дверь, и домоправительницы, очень вежливой дамы, проводившей меня в мои комнаты и принесшей мне чай. У меня прехорошенький маленький будуар и спальня в конце длинного коридора на втором этаже. Гостевые комнаты и комнаты для слуг располагаются на третьем этаже, а гостиная, столовая и прочие жилые комнаты – на первом. Я еще не видела их и совсем не знаю дома, знаю только, что часть его, как говорят, построена лет пятьсот назад, что когда-то вокруг дома был ров с водой и что свое название Блэкуотер – «Черная вода» – он получил из-за озера в парке.
На башне, которую я видела над центральной частью дома, когда подъезжала, только что торжественно и гулко пробило одиннадцать часов. Большая собака проснулась, вероятно, от боя часов и теперь лает и уныло воет где-то за углом. До меня доносятся отголоски шагов внизу, стук и скрежет запоров и засовов у входной двери. Очевидно, слуги ложатся спать. Не последовать ли мне их примеру?
Нет, мне совсем не хочется спать. Не хочется спать – сказала я? Мне кажется, я никогда больше не сомкну глаз. Предвкушение скорой встречи, когда я снова увижу ее дорогое лицо и услышу ее такой родной голос, держит меня в непрестанной лихорадке ожидания. Если бы я была мужчиной, я бы велела сейчас оседлать лучшую из лошадей сэра Персиваля и помчалась бы на ней галопом на восток, навстречу восходящему солнцу, – бешеным, безостановочным галопом скакала бы я час за часом, подобно знаменитому разбойнику из Йорка[1]. Будучи, однако, всего только женщиной, пожизненно приговоренной к терпению, пристойности поведения и кринолинам, я должна уважать мнение домоправительницы и попытаться успокоиться каким-нибудь вялым, но зато чисто женским способом.
О чтении нечего и говорить – мне никак не удается сосредоточиться на книге. Попробую писать, пока не засну от усталости. В последнее время я почти совсем забросила свой дневник. О чем же я могу вспомнить, стоя на пороге новой жизни, о людях и событиях, превратностях судьбы и переменах, происшедших за последние шесть месяцев, – долгие, тоскливые, пустые полгода, минувшие со дня свадьбы Лоры?
Первым в моих воспоминаниях всплывает Уолтер Хартрайт; он идет во главе туманной процессии моих отсутствующих друзей. Я получила от него несколько строк, написанных после высадки экспедиции в Гондурасе; в них появилась некая живость и даже оптимизм, чего не было в предыдущих посланиях. Спустя месяц или полтора я прочла заметку, перепечатанную с американской газеты, в которой описывался отъезд экспедиции вглубь страны. В последний раз путешественников видели, когда они заходили в дикий, первобытный лес; у каждого из них было ружье на плече и мешок за спиной. С тех пор они исчезли для цивилизации. Ни строчки более не получила я от Уолтера Хартрайта, никаких известий об экспедиции не появлялось в журналах.