Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 137)

Затем надо было отделаться от слуг. Я снова дал соответствующие указания Персивалю (нравственные силы которого нуждались в постоянном укреплении), и в один прекрасный день миссис Майклсон с удивлением выслушала известие, что ее хозяин решил распустить всю прислугу. Для исполнения домашних обязанностей мы оставили в имении только одну служанку, чье присутствие, в этом мы ничуть не сомневались, в силу ее непроходимой глупости не станет для нас стесняющим, ибо девушка была не в состоянии что-либо заподозрить. Когда вся прислуга разъехалась, нам оставалось только освободить себя от попечений миссис Майклсон. Этого мы легко достигли, отослав эту приятную женщину отыскать подходящий дом на морском побережье для ее госпожи.

Теперь обстоятельства были именно такими, как это требовалось. Леди Глайд не спускалась по случаю нервного истощения, приковавшего ее к постели, а глупая служанка (не помню ее имени) запиралась на ночь в комнате своей госпожи ухаживать за ней. Мэриан, хотя и быстро идущая на поправку, все еще не вставала с постели; за ней ухаживала миссис Рюбель. В доме, кроме моей жены, Персиваля и меня, не было ни одной живой души. Все благоприятствовало нам, и я сделал второй ход в игре.

Цель этого второго хода заключалась в том, чтобы убедить леди Глайд уехать из Блэкуотера без сестры. Если бы мы не сумели уверить ее, что Мэриан уже отправилась в Камберленд, предваряя ее приезд туда, нам не представилась бы возможность уговорить леди Глайд покинуть дом по собственной воле. Чтобы добиться этого, мы спрятали нашу прелестную больную в одной из нежилых комнат Блэкуотер-Парка. Глубокой ночью мадам Фоско, мадам Рюбель и я сам (Персиваль был не настолько хладнокровен, чтобы на него можно было положиться) проделали эту операцию. Зрелище было в высшей степени живописным, таинственным, драматичным. По моему распоряжению еще утром постель больной была помещена на прочное деревянное основание, приспособленное для переноски. Нам оставалось только осторожно поднять кровать на этом основании, взявшись у изголовья и в изножье, и переместить нашу пациентку, куда бы мы ни пожелали. В данном случае помощь химии не требовалась и к ней не прибегали. Наша прекрасная Мэриан спала крепким сном выздоравливающего человека. Предварительно мы расставили свечи по пути нашего следования и распахнули все двери, через которые нам предстояло пройти. Как более сильный, я взялся за изголовье кровати, моя жена и мадам Рюбель – за изножье, каждая со своей стороны. Я нес эту драгоценную ношу с глубочайшей нежностью, на которую только способен мужчина, и с отеческой заботливостью. Где тот современный Рембрандт, который смог бы передать на полотне нашу полуночную процессию? Увы, искусство! Увы, живописнейшее зрелище! Рембрандтов нынче нигде не сыщешь!

На следующее утро я и моя жена отправились в Лондон, оставив Мэриан запертой в необитаемой части дома под присмотром мадам Рюбель, которая любезно согласилась на два-три дня разделить участь своей подопечной. Перед отъездом я отдал Персивалю пригласительное письмо мистера Фэрли племяннице, в котором тот советовал леди Глайд по пути в Камберленд остановиться на ночь в доме ее тетушки. Персиваль в соответствии с нашей с ним договоренностью должен был показать его леди Глайд только после того, как получит от меня известие. Также я взял у Персиваля адрес лечебницы, где до побега содержалась Анна Кэтерик, и письмо от него же к содержателю лечебницы, уведомляющее этого джентльмена о возвращении убежавшей пациентки под его врачебное попечение.

Во время последней моей поездки в столицу я устроил все таким образом, чтобы наше скромное жилище было готово принять нас, как только мы прибудем в Лондон на утреннем поезде. Вследствие этой благоразумной предусмотрительности мы получили возможность уже в тот же день сделать третий ход в игре – заполучить Анну Кэтерик.

Даты имеют в этом случае принципиальное значение. Во мне уживаются два совершенно разных человека – человек чувства и человек дела. Я превосходно запоминаю все числа и даты.

В среду 24 июля 1850 года я отправил в кебе мою жену к миссис Клеменс позаботиться о том, чтобы эта женщина не помешала нам. Добиться этого удалось, предъявив ей поддельное письмо от леди Глайд, якобы находящейся в Лондоне. Миссис Клеменс уехала из дому вместе с моей женой в кебе, в котором последняя ее и оставила, сделав вид, будто ей необходимо что-то купить в одной из лавок, после чего вернулась в Сент-Джонс-Вуд, дабы оказать прием нашей гостье. Едва ли стоит упоминать здесь, что прислуге дама, прибытие которой мы ожидали, была представлена как леди Глайд?

Между тем сам я в другом кебе поехал к Анне Кэтерик с запиской, в которой говорилось, что леди Глайд намерена провести у себя с миссис Клеменс весь день и потому просит Анну немедленно приехать к ней в сопровождении доброго джентльмена, ожидавшего ее внизу, того самого, который помог сбежать ей от сэра Персиваля из Хэмпшира. «Добрый джентльмен» отослал эту записку с мальчишкой-рассыльным и остался ждать на улице. В ту минуту, как Анна вышла из дому, этот превосходный человек с готовностью распахнул для нее дверцу кеба, помог сесть в него и уехал.

(Позвольте мне заметить в скобках: «Как же все это интересно!»)

По пути на Форест-Роуд моя спутница не обнаруживала никаких признаков страха. При желании я могу быть по-отечески заботлив, и тогда никто не может сравниться со мной в этом; в случае с Анной я превзошел самого себя в проявлении отеческой заботы. И я по праву мог рассчитывать на ее доверие! Ведь это именно я изготовил лекарство, облегчившее ее страдания, именно я предупредил ее об опасности оказаться обнаруженной сэром Персивалем. Уж не знаю, оттого ли, что я слишком полагался на ее доверие ко мне, или оттого, что я недооценил в ней проницательность, присущую всем существам с ослабленным интеллектом, только мне не удалось в должной мере подготовить Анну к разочарованию, которое ожидало ее в моем доме. Когда я ввел ее в гостиную и она не обнаружила там никого, помимо мадам Фоско, совершенно ей незнакомой, она выказала сильнейшее волнение. Если бы она почуяла в воздухе опасность, как собака чует присутствие человека, даже не видя его, и тогда ее испуг не мог бы проявиться более внезапно и беспричинно. Тщетно я пытался успокоить ее. Быть может, я сумел бы рассеять ее страхи, но серьезная болезнь сердца, от которой она давно страдала, была мне неподвластна. К моему невыразимому ужасу, у нее начались конвульсии, которые в любую минуту могли стать причиной ее внезапной смерти.

Я послал за ближайшим врачом, приказав служанке сказать ему, что в его незамедлительной помощи нуждается леди Глайд. К моему непередаваемому облегчению, доктор оказался человеком знающим. Я описал ему мою гостью как особу со слабым интеллектом, находившуюся во власти бредовых идей, и устроил так, чтобы за больной ухаживала только моя жена. Впрочем, бедняжка была настолько серьезно больна, что можно было совершенно не опасаться излишней разговорчивости с ее стороны. Теперь я боялся только одного: чтобы мнимая леди Глайд не умерла прежде, чем настоящая леди Глайд прибудет в Лондон.

Утром я отправил одну записку мадам Рюбель, в которой просил ее встретиться со мной вечером в пятницу 26 июля в доме своего мужа, а другую – Персивалю с просьбой передать своей жене приглашение ее дядюшки, уверить ее, что Мэриан уже уехала в Камберленд, и отправить леди Глайд в город с полуденным поездом, тоже 26-го числа. Поразмыслив обо всем, я счел необходимым, ввиду состояния здоровья Анны Кэтерик, ускорить события и заполучить леди Глайд в свое распоряжение раньше, нежели я предполагал вначале. Какие еще шаги мог я предпринять в пугающей неопределенности моего положения? Мне оставалось только понадеяться на счастливый случай и умения доктора. Мое волнение выражалось в патетических восклицаниях, которые у меня, однако, хватило самообладания сочетать с именем леди Глайд. Во всех прочих отношениях Фоско в тот достопамятный день находился в совершеннейшем помрачении.

Анна провела ночь дурно и проснулась утром изнуренная, но в течение дня почувствовала себя гораздо лучше. С нею воспрянул духом и я. Ответы Персиваля и мадам Рюбель я мог получить не ранее утра следующего дня, то есть 26 июля. Уверенный, что они в точности выполнят мои указания, – я не сомневался, что именно так они и поступят, если только им не помешают какие-то непредвиденные обстоятельства, – я отправился заказать на завтра экипаж, чтобы встретить леди Глайд по ее прибытии на вокзале, распорядившись подать карету к моему дому 26 июля в два часа дня. Убедившись собственными глазами, что заказ внесен в книгу, я поспешил обсудить последние детали дела с месье Рюбелем. Я также заручился помощью двух джентльменов, которые могли предоставить мне необходимые медицинские заключения по факту умопомешательства. С одним из них был лично знаком я, другого знал месье Рюбель. Оба они обладали умом решительным и стояли выше узких моральных предрассудков, оба временно находились в стесненных обстоятельствах, оба верили в меня.

Было около половины шестого вечера, когда я вернулся домой, завершив все необходимые приготовления. Когда я вернулся, Анна Кэтерик была уже мертва. Умерла 25-го, тогда как леди Глайд должна была приехать в Лондон не раньше 26-го!