Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 138)

Я был потрясен. Вдумайтесь только – Фоско потрясен!

Отступать было поздно. Еще до моего возвращения доктор услужливо взял на себя все официальные хлопоты и собственноручно зарегистрировал кончину Анны Кэтерик, указав в свидетельстве о смерти фактическую ее дату. В моем грандиозном плане, безупречном до сих пор, теперь появилось уязвимое место. Никакие усилия с моей стороны не могли изменить роковое происшествие 25 июля. И все же я мужественно смотрел в будущее. На кону стояли интересы Персиваля и мои собственные, так что мне не оставалось ничего другого, кроме как доиграть игру до конца. Воскресив утраченное было самообладание, я ее доиграл.

Утром 26-го я получил письмо Персиваля, уведомлявшее меня о приезде его жены полуденным поездом. Мадам Рюбель также ответила мне, сообщив, что приедет вечером. Я сел в ожидавший меня у ворот экипаж, оставив в доме мнимую леди Глайд мертвой, и к трем часам пополудни отправился на вокзал встречать настоящую леди Глайд. Под сиденьем кареты я спрятал взятую с собой одежду Анны Кэтерик, в которой она прибыла в мой дом. Одежда эта предназначалась для того, чтобы помочь воскресить ту, которая умерла, в лице той, которая здравствовала. Вот сюжет! Рекомендую его начинающим английским романистам и как нечто совершенно новое вконец исписавшимся драматургам Франции!

Леди Глайд приехала. На вокзале царила большая толчея и суматоха; нам пришлось задержаться на перроне несколько дольше, нежели мне того хотелось (я опасался встречи с кем-нибудь из ее друзей). Едва мы успели сесть в карету и отъехать от вокзала, как леди Глайд стала умолять меня сообщить ей новые сведения о ее сестре. Я выдумал известия самого успокоительного характера и уверил ее, что вскоре она увидит свою сестру в моем доме. На этот раз «мой дом» находился неподалеку от Лестер-сквера, в нем жил месье Рюбель, который и встретил нас в холле.

Я провел мою гостью наверх, в одну из комнат с видом на двор; в нижнем этаже нас уже ожидали два джентльмена, готовые осмотреть пациентку и выдать необходимое медицинское заключение в ее помешательстве. Успокоив леди Глайд относительно ее сестры, я представил ей поочередно моих медицинских друзей. Они исполнили все формальности быстро, разумно, добросовестно. Как только они удалились, я снова вошел в комнату и поспешил ускорить события, известив бедняжку о плохом состоянии здоровья мисс Холкомб.

Мои слова произвели именно такой эффект, которого я и ожидал. Леди Глайд испугалась и потеряла сознание. Во второй, и в последний, раз я прибегнул к помощи науки. Лекарственная вода и лекарственная нюхательная соль избавили ее от всех дальнейших волнений и тревог. Дополнительная доза этих же лекарственных средств, принятая вечером, обеспечила ей неоценимое блаженство спокойного ночного отдыха. Мадам Рюбель приехала как раз вовремя, чтобы присутствовать при вечернем туалете леди Глайд. Ночью добрейшая миссис Рюбель спрятала ее одежду, а утром собственными добропорядочными руками, строго следуя всем правилам приличия, надела на нее одежду Анны Кэтерик. В продолжение всего дня я держал нашу пациентку в полубессознательном состоянии, пока искусная помощь моих медицинских друзей не помогла мне получить ордер, необходимый для ее водворения в лечебницу, получить даже раньше, чем я осмеливался надеяться. В тот же вечер, 27 июля, мадам Рюбель и я отвезли нашу воскресшую Анну Кэтерик в сумасшедший дом. Ее встретили с величайшим изумлением, но без каких-либо подозрений благодаря свидетельству двух врачей, письму Персиваля, внешнему сходству, одежде и временному помрачению ее умственных способностей.

Я незамедлительно вернулся оттуда домой, чтобы помочь мадам Фоско с приготовлениями к похоронам мнимой леди Глайд, так как одежда и багаж подлинной леди Глайд находились у меня. Впоследствии они были отправлены в Камберленд в катафалке, увезшем тело умершей. Я присутствовал при погребении, с приличествующим случаю достоинством, облаченный в глубокий траур.

На сем повествование мое об этих достопримечательных событиях, написанное мною при не менее достопримечательных обстоятельствах, заканчивается. О незначительных мерах предосторожности, предпринятых мною в сношениях с Лиммериджем, уже известно, точно так же как о потрясающем успехе моего предприятия и увенчавшей его весьма солидной материальной выгоде. Должен заметить здесь то, в чем я совершенно убежден: никто и никогда не сумел бы обнаружить в моем плане его слабого места, если бы не мое глупое сердце… Только мое роковое преклонение перед Мэриан удержало меня от того, чтобы вмешаться в ход событий, когда она устроила побег своей сестры. Я пошел на этот риск, будучи абсолютно уверен, что вернуть леди Глайд ее имя попросту невозможно. Если бы Мэриан или Хартрайт попытались восстановить ее в правах, они публично подвергли бы себя обвинению в обмане, их словам никогда бы не поверили и они оказались бы бессильны причинить вред моим интересам, а равно и раскрыть тайну Персиваля. Я допустил ошибку, слепо положившись на свои расчеты. А когда Персиваль пал жертвой собственного упрямства и запальчивости, я допустил вторую ошибку, оставив без внимания побег леди Глайд из сумасшедшего дома и позволив мистеру Хартрайту вторично ускользнуть от меня. Словом, в эту критическую минуту Фоско изменил самому себе. Плачевное и столь нехарактерное для него упущение! Ищите причины его в моем сердце… в образе Мэриан Холкомб – первой и последней слабости в жизни Фоско!

В зрелом, шестидесятилетнем возрасте я делаю это беспримерное признание. Юноши, я взываю к вашему сочувствию! Девушки, я уповаю на ваши слезы!

Еще одно слово, и я освобожу внимание читателя (с затаенным дыханием сосредоточенное на мне) от своей скромной персоны.

Я предвижу три неизбежных вопроса, которые непременно должны возникнуть у людей с пытливым складом ума, и потому поспешу заранее дать на них ответ.

Первый вопрос. В чем заключается секрет самоотверженной преданности мадам Фоско, исполняющей самые дерзкие мои желания, споспешествующей самым трудным моим замыслам? Я могу ответить на этот вопрос довольно просто, сославшись на мой характер и спросив в свою очередь: существовал ли когда-либо в истории, хотя бы в одной стране мира, человек моего склада, за спиной у которого не стояла бы женщина, по собственному почину принесшая свою жизнь ему в жертву? Однако же я прекрасно помню, что пишу эти строки в Англии, что я женился в Англии, и потому спрашиваю: разве супружеские обязанности жены в этой стране предполагают возможность женщины иметь право на собственные принципы, отличные от принципов своего мужа? Нет! Они вменяют ей в обязанности любить, почитать и беспрекословно повиноваться ему! Моя жена поступала именно так. Я говорю об этом с точки зрения высокой морали и торжественно заявляю, что она неукоснительно исполняла свой супружеский долг. Умолкни же, клевета! Жены Англии, требую вашего сочувствия к мадам Фоско!

Вопрос второй. Что я стал бы делать, если бы Анна Кэтерик не умерла? В этом случае я помог бы измученному существу обрести вечный покой. Я открыл бы двери темницы, которой стала для нее жизнь, и предоставил бы узнице (неизлечимо больной и телом, и душой) счастливое освобождение.

Вопрос третий. Заслуживает ли мое поведение серьезного порицания при хладнокровном рассмотрении всех вышеописанных обстоятельств? Категорически нет! Разве я не старался всеми силами избегать необходимости совершить ненужные преступления? При моих глубоких познаниях в химии я легко мог бы отнять жизнь у леди Глайд. Пожертвовав собственными интересами, я следовал по пути, подсказанному мне моей изобретательностью, моей гуманностью, моей осторожностью, и отнял у нее только личность, вместо того чтобы отнять у нее жизнь. Судите же меня не потому, что я совершил, но потому, что я мог бы совершить. Как все относительно в этом мире! Сколь невинным я предстаю во всем, что я действительно сделал!

Я объявил в самом начале, что мое повествование станет поистине замечательным документом. Оно полностью оправдало мои ожидания. Примите эти пылкие строки – мое последнее завещание стране, которую я покидаю навеки. Они достойны свершившихся событий, они достойны

Рассказ продолжает Уолтер Хартрайт

Когда я перевернул последний лист манускрипта графа, полчаса, в течение которых я должен был оставаться на Форест-Роуд, уже истекли. Месье Рюбель взглянул на часы и поклонился. Я немедленно встал и ушел, оставив агента одного в пустом доме. Больше я никогда не видел его и не слышал ни о нем, ни о его жене. Появившись из темных закоулков подлости и лжи, они пересекли нам путь; в тех же закоулках они скрылись и затерялись там навсегда.

Через четверть часа я был уже дома.

Я лишь в нескольких словах описал Лоре и Мэриан, чем закончилась моя отчаянная попытка, и предупредил их о событии, которое, по всей вероятности, ожидало нас в ближайшие дни. Подробности моего рассказа я отложил на вечер, а сам поспешил обратно в Сент-Джонс-Вуд повидать человека, у которого граф Фоско нанял экипаж, чтобы ехать встречать Лору на вокзале.

Оказавшийся в моем распоряжении адрес привел меня к извозчичьей бирже, что находилась в четверти мили от Форест-Роуд. В лице хозяина извозчичьей биржи я нашел весьма вежливого и почтенного человека. Когда я объяснил ему, что важное семейное дело вынуждает меня просить у него разрешения просмотреть книгу заказов, дабы подтвердить одну дату, которая наверняка наличествует в его записях, он без каких-либо возражений со своей стороны исполнил мою просьбу. Принесли книгу, а в ней под датой «26 июля 1850 года» значилось следующее: