Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 139)

«Карета графу Фоско, Форест-Роуд, дом № 5. К двум часам (Джон Оуэн)».

После расспросов мне стало известно, что упомянутое в записи имя Джона Оуэна принадлежит кучеру, правившему в тот день каретой. Во время моего визита на биржу он работал на конюшне, куда по моей просьбе за ним немедленно послали.

– Не помнишь ли ты джентльмена, которого вез в июле прошлого года с Форест-Роуд на вокзал Ватерлоо? – спросил я его.

– Нет, сэр, – сказал кучер, – что-то не припоминаю.

– Может статься, ты запомнил самого джентльмена? Попробуй припомнить поездку с иностранцем прошлым летом, очень высоким и чрезвычайно толстым джентльменом.

Лицо кучера тотчас просияло.

– Теперь припоминаю, сэр! Самый толстый из всех, кого я видел, и самый грузный из всех моих пассажиров. Да, да, сэр, я помню его! Мы действительно поехали на вокзал, и именно с Форест-Роуд. Там в окне еще хрипло кричал попугай, если я ничего не путаю. Джентльмен страшно торопился с багажом леди и хорошо заплатил мне за то, что я быстро получил ее вещи.

Получил ее вещи! Я тут же вспомнил слова Лоры о том, что ее вещи принес какой-то человек, приехавший на вокзал с графом. Это и был тот самый человек.

– А леди вы видели? – спросил я. – Какая она была из себя? Молодая или старая?

– Нет, сэр. Из-за спешки и толчеи на перроне я вряд ли смогу вспомнить ее внешность. В голову не приходит ничего, кроме ее имени.

– Вы помните ее имя!

– Да, сэр. Ее звали леди Глайд.

– Как же тебе удалось запомнить ее имя, когда ты забыл, как она выглядела?

Кучер улыбнулся и смущенно переступил с ноги на ногу.

– Видите ли, в чем дело, сэр, я незадолго до того женился, а в девичестве моя жена носила такую же фамилию, что и леди, – тоже была Глайд, сэр. Леди сама назвала ее. Я спросил ее: «Написано ваше имя на сундуках, мэм?» – «Да, – говорит она. – Моя фамилия указана на багаже – леди Глайд». – «Вот оно как!» – говорю я сам себе. Вообще-то, я плохо запоминаю всякие знатные фамилии, но эта прозвучала так знакомо. Не могу сказать точно, когда это было, сэр, – может, год назад, а может, и меньше года. Но насчет толстого джентльмена и имени леди я могу поклясться.

Не было никакой необходимости, чтобы он помнил день поездки, ведь число было указано в книге заказов его хозяина. Я тотчас понял, что наконец в моих руках находятся все средства, с помощью которых, изложив полученные факты, я могу одним ударом развенчать весь заговор графа. Не колеблясь ни минуты, я отвел хозяина биржи в сторону и рассказал ему, какую важную роль сыграла его книга заказов и свидетельство кучера. Мы довольно легко пришли к соглашению о возмещении ему убытка за временную отлучку Джона Оуэна, после чего я сделал выписку из книги заказов, точность которой засвидетельствовал сам хозяин. Я покинул извозчичью биржу, предварительно условившись с Джоном Оуэном о том, что он будет в моем распоряжении в течение трех дней или дольше, если в этом возникнет необходимость.

Теперь у меня были все нужные мне бумаги. Копия свидетельства о смерти и датированное письмо сэра Персиваля графу надежно хранились в моей карманной записной книжке.

С этими письменными доказательствами и свежезапечатленным в моей памяти ответом кучера я во второй раз после начала моего расследования отправился к мистеру Кирлу. При этом вторичном посещении я имел две цели: во-первых, я считал необходимым рассказать ему о том, что было проделано мной после нашей первой с ним встречи; во-вторых, я планировал уведомить его о моем намерении отвезти Лору на следующее же утро в Лиммеридж, с тем чтобы мою жену публично приняли и признали в доме ее дяди. Я хотел предоставить мистеру Кирлу самому решить, сочтет ли он себя в сложившихся обстоятельствах и ввиду отсутствия мистера Гилмора обязанным присутствовать при этом событии в интересах семьи, будучи поверенным мистера Фэрли.

Я не стану ничего говорить об удивлении мистера Кирла и о словах, в которых он отозвался о моем поведении во время расследования, от его начала и до конца. Здесь важно упомянуть лишь о том, что он тотчас же решил сопровождать нас в Камберленд.

На следующее утро мы выехали туда на первом же поезде. Лора, Мэриан, мистер Кирл и я разместились в одном вагоне, а Джон Оуэн с клерком из конторы мистера Кирла – в другом. По приезде в Лиммеридж мы первым делом отправились на ферму Тодда. У меня было твердое намерение ввести Лору в дом ее дяди только после того, как он публично признает ее своей племянницей. Я предоставил Мэриан уладить вопрос нашего размещения с миссис Тодд, как только эта добрая женщина придет в себя от изумления, в которое привело ее известие о цели нашей поездки, а сам договорился с ее мужем о том, что Джона Оуэна гостеприимно приютят у себя рабочие фермы. Покончив с этим, мы с мистером Кирлом пошли в Лиммеридж.

Я не в состоянии в подробностях описать наше свидание с мистером Фэрли, поскольку не могу даже вспомнить о нем без досады и презрения, которые вызвала у меня отвратительная сцена, происходившая между нами. Предпочитаю просто сказать, что я добился своего. Мистер Фэрли пытался было вести себя с нами в обычной для него манере. Мы оставили без внимания его вежливую дерзость в начале нашего разговора. Мы выслушали без всякого сочувствия его последующие уверения, что разоблачение заговора потрясло его. Под конец он хныкал и ныл, как напуганный ребенок. Откуда ему было знать, что его племянница жива, когда ему сказали, что она умерла? Он с удовольствием примет дорогую Лору, если только мы дадим ему время прийти в себя. Разве он похож на человека, желающего поскорее отправиться к праотцам? Нет? Тогда зачем торопить его? Он снова и снова, при каждом удобном случае, принимался высказывать свои возражения, пока я не пресек их решительно, поставив его перед неизбежным выбором: либо он признает свою племянницу на моих условиях, либо ему придется столкнуться с последствиями его отказа и участвовать в публичных слушаниях по установлению ее личности в зале суда. Мистер Кирл, к которому он обратился за помощью, твердо сказал ему, что он непременно должен решить этот вопрос здесь и сейчас. Вполне ожидаемо выбрав то, что сулило ему скорейшее избавление от всех личных переживаний и треволнений, мистер Фэрли с внезапным приливом энергии возвестил, что более не в силах терпеть над собой издевательств и что мы можем поступать, как нам заблагорассудится.

Мистер Кирл и я тотчас сошли вниз и составили форму письма, которое планировали разослать всем жителям Лиммериджа из числа тех, кто присутствовал на подложных похоронах, приглашая их от имени мистера Фэрли прийти завтра в его дом. Мы написали также в Карлайл каменщику, изготовлявшему надгробные памятники, с просьбой прислать человека на лиммериджское кладбище для того, чтобы сбить надпись на одном из надгробий. Мистер Кирл решил заночевать в Лиммеридж-Хаусе, он взял на себя труд проследить, чтобы эти письма были непременно прочитаны мистеру Фэрли и подписаны им собственноручно.

Вернувшись на ферму, я посвятил остаток дня написанию ясного, краткого отчета о самом преступлении и о противоречиях, которые возникли при его исполнении. Прежде чем прочитать его публично, я показал свой отчет мистеру Кирлу. Мы также условились, в какой момент следует предъявлять собранные нами доказательства во время чтения документа. Когда мы закончили со всеми необходимыми приготовлениями, мистер Кирл заговорил со мной о делах Лоры. Не зная и не желая ничего знать о них, но сомневаясь, одобрит ли мистер Кирл, как деловой человек, мое равнодушное отношение к вопросу, составляющему жизненный интерес моей жены, а именно к наследству, которое заполучила после ее мнимой смерти мадам Фоско, я попросил мистера Кирла извинить меня, если я уклонюсь от разговора на эту тему. Мое желание обусловлено, я мог совершенно искренне сказать ему об этом, теми горестями и неприятностями прошлого, о которых мы никогда не говорим между собой и которые инстинктивно стараемся не обсуждать с посторонними.

Последнее, что мне оставалось сделать до наступления темноты, – переписать лживую надпись на надгробном камне, пока она еще не была уничтожена.

И вот настал день – день, когда Лора снова переступила порог Лиммеридж-Хауса! Все присутствующие повставали со своих мест, когда Мэриан и я ввели ее в хорошо знакомую нам столовую комнату. При виде ее по толпе пробежал ропот недоумения, послышались чьи-то удивленные возгласы. Мистер Фэрли также присутствовал (по моему настоянию). Подле него расположился мистер Кирл, а за мистером Фэрли стоял его камердинер, держа наготове флакон с нюхательной солью в одной руке и белоснежный носовой платок, напрысканный одеколоном, – в другой.

Я начал свою речь с того, что попросил мистера Фэрли во всеуслышание подтвердить, что действую от его имени и по его просьбе. Оперевшись на мистера Кирла и своего камердинера, он с их помощью встал из своего кресла и произнес следующие слова:

– Позвольте представить вам мистера Хартрайта. Сам я все так же болен и немощен, как и прежде, и потому этот джентльмен чрезвычайно обяжет меня тем, что обратится к вам вместо меня. Дело до крайности неловкое! Пожалуйста, выслушайте его и не шумите! – С этими словами он медленно опустился в кресло и спрятался за своим надушенным носовым платком.