Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 136)
Здесь я считаю своим долгом заявить протест против одного печального заблуждения.
Лучшие годы моей жизни протекли в прилежном изучении медицинских и химических наук. Химия в особенности всегда имела для меня непреодолимую привлекательность благодаря огромной, безграничной власти, которую приобретают познавшие ее. Химики – я утверждаю это с полной ответственностью – могут, если захотят, влиять на судьбы всего человечества. Позвольте мне объяснить этот мой тезис, прежде чем я продолжу.
Говорят, что вселенной управляет разум. Но что управляет разумом? Тело (внимательно следите за ходом моей мысли) находится во власти самого могущественного из всех властителей – химика. Дайте мне, Фоско, прибегнуть к средствам, которые предоставляет химия, – и, когда Шекспир задумает «Гамлета» и сядет за стол, чтобы воплотить в жизнь свой замысел, я несколькими крупинками, подсыпанными в его пищу, воздействуя на его тело, доведу его разум до такого состояния, что из-под его пера начнет выходить самый жалкий вздор, который когда-либо осквернял бумагу. При подобных же обстоятельствах воскресите мне знаменитого Ньютона. Я гарантирую, что, когда он увидит падающее яблоко, он съест его, вместо того чтобы открыть закон притяжения. Обед Нерона, еще не будучи переваренным, превратит его в кротчайшего из людей, а утренний завтрак Александра Македонского уже днем заставит этого героя бежать с поля боя при первом взгляде на врага. Клянусь честью, человечеству повезло, что современные химики волею непостижимого счастливого случая – безобиднейшие из смертных. По большей части – это достойные отцы семейств, содержащие свои лавочки. Некоторые из них – философы, опьяненные звуком собственного голоса, читающего лекции, мечтатели, тратящие жизнь на фантастические бесполезности, или шарлатаны, честолюбие которых не простирается выше исцеления наших мозолей. Таким образом, человечество спасено и безграничное могущество химии поставлено на рабское служение самым поверхностным и незначительным целям.
К чему эта вспышка? К чему это неуместное красноречие?
Я позволил себе высказать все это потому лишь, что мое поведение было представлено в искаженном свете, а двигающие мной мотивы неверно истолкованы. Нашлись люди, которые предположили, будто я употребил мои обширнейшие химические познания против Анны Кэтерик и будто бы, если бы мне представилась возможность, я мог использовать их даже против самой бесподобной Мэриан. Оба эти предположения – гнусная ложь! Все мои помыслы были устремлены (как вы скоро увидите) на то, чтобы сохранить жизнь Анны Кэтерик. Все мои заботы были направлены на то, чтобы вырвать Мэриан из рук лечившего ее патентованного глупца, который убедился впоследствии, что все мои советы, от первого и до последнего, были правильными, что и подтвердил врач из Лондона. Только в двух случаях, одинаково безвредных для тех, кто подвергся их воздействию, я прибегнул к помощи химических средств. В первом случае, проследовав за Мэриан до деревенской гостиницы близ Блэкуотера (будучи надежно защищенным от ее глаз большой телегой, по пути я изучал поэзию движений, воплощенную в походке несравненной Мэриан), я воспользовался услугами моей неоценимой жены, чтобы снять копию с первого и перехватить второе из двух писем, которые мой обожаемый, восхитительный враг вверил уволенной горничной. Письма эти были у девушки за пазухой, и мадам Фоско могла вскрыть эти письма, прочитать их, выполнить свое задание, запечатать и положить обратно только с помощью науки, воспользовавшись средством, которое я ей дал. Второй случай (который я вскоре опишу подробнее), когда было применено то же средство, имел место по приезде леди Глайд в Лондон. Ни в какое другое время я ничем не был обязан своему искусству, но только самому себе. Во всех других непредвиденных случаях и затруднениях моя врожденная способность сражаться врукопашную, один на один с обстоятельствами была неизменно на высоте. Я утверждаю, что эта способность заключает в себе величайшие достоинства. В противовес Химику я прославляю Человека!
Отнеситесь с должным уважением к этой вспышке благородного негодования. Она невыразимо облегчила меня.
Растолковав миссис Клемент (или Клеменс – не знаю, как правильно звучит ее фамилия), что лучшее средство не позволить сэру Персивалю добраться до Анны – увезти девушку в Лондон, где она не сможет попасть в его лапы, а затем убедившись, что мое предложение нашло горячий прием, и условившись встретиться со спутницами на станции, дабы собственными глазами удостовериться, что они действительно уехали, я вернулся в имение, дабы уладить оставшиеся затруднения.
Первым делом я решил воспользоваться преданностью моей супруги. Я условился с миссис Клеменс, что в интересах Анны она сообщит леди Глайд свой лондонский адрес. Но одной этой договоренности было недостаточно. Злонамеренные люди в мое отсутствие могли поколебать простодушную доверчивость миссис Клеменс, да, в конце концов, она могла и вовсе не написать ей. Кому же я мог поручить отправиться в Лондон тем же поездом, что и миссис Клеменс с Анной, и незаметно проследить до дома, где они остановятся, спросил я себя. И мое супружеское «я» немедленно ответило: мадам Фоско.
Приняв решение о поездке моей жены в Лондон, я устроил так, чтобы эта поездка служила сразу двум целям. В настоящем положении мне была необходима сиделка для нашей страдалицы Мэриан, равно преданная и пациентке, и мне. По счастливой случайности одна из самых надежных и способных женщин на свете оказалась в моем распоряжении. Я имею в виду почтеннейшую даму – миссис Рюбель, на чей лондонский адрес я отправил обращенное к ней письмо, написанное рукой моей супруги.
В назначенный день миссис Клеменс и Анна Кэтерик встретились со мной на станции. Я вежливо усадил их на поезд, а затем вежливо усадил на него же мадам Фоско. Ближе к ночи жена моя вернулась в Блэкуотер, исполнив все мои поручения с самой безукоризненной точностью: мадам Фоско приехала в сопровождении миссис Рюбель и привезла мне адрес миссис Клеменс. Последующие события показали, что эта последняя мера предосторожности была излишней. Миссис Клеменс пунктуально уведомила леди Глайд о месте своего пребывания. На всякий случай я все же сохранил ее письмо.
В тот же день я имел короткий разговор с доктором, в котором, выступая в защиту священных интересов человеколюбия, высказал протест против его методов лечения Мэриан. Он вел себя дерзко, как зачастую ведут себя все невежественные люди. Однако я не стал выражать своего возмущения его поведением, а отложил ссору до тех пор, пока в этой ссоре не возникнет необходимость для осуществления моей цели.
Затем я сам уехал из Блэкуотера. В преддверии грядущих событий я должен был нанять резиденцию в Лондоне, а также уладить одно небольшое дело семейного характера с мистером Фэрли. Подходящий для моих нужд загородный дом я нашел в Сент-Джонс-Вуде, после чего отправился к мистеру Фэрли в Лиммеридж, Камберленд.
В результате тайного ознакомления с корреспонденцией Мэриан мне стало известно, что она предложила мистеру Фэрли пригласить леди Глайд посетить Лиммеридж, дабы тем самым облегчить ее семейные неурядицы. Я благоразумно позволил этому письму дойти по назначению, чувствуя, что оно не причинит вреда, а, наоборот, может оказаться полезным. Теперь я явился к мистеру Фэрли, дабы поддержать предложение Мэриан, с определенными, однако, изменениями, которые представлялись совершенно неизбежными в силу ее болезни и к тому же могли способствовать успешному осуществлению моих планов. Было необходимо, чтобы, получив приглашение от своего дядюшки, леди Глайд уехала из Блэкуотер-Парка одна и чтобы по его настоятельному совету она остановилась отдохнуть на ночь в доме своей тетушки (в доме, который я снял в Сент-Джонс-Вуде). Целью моего визита к мистеру Фэрли и стало достижение этих результатов и получение пригласительного письма, которое могло быть показано леди Глайд. Заметив, что сей джентльмен был в равной степени немощен как телом, так и душой и что мне пришлось в разговоре с ним использовать всю силу моего характера, я скажу более чем достаточно: Фоско пришел, увидел и победил.
По возвращении в Блэкуотер-Парк (с приглашением от дядюшки для леди Глайд) я обнаружил, что глупейшее лечение доктора, оказанное Мэриан, привело к весьма тревожным результатам. Горячка обернулась тифом. В день моего приезда леди Глайд всеми силами пыталась попасть в комнату больной, чтобы ухаживать за своей сестрой. Мы с ней не питали друг к другу симпатии – она самым непростительным образом нанесла оскорбление моей чувствительности, назвав меня шпионом, она была камнем преткновения на нашем с Персивалем пути, – но, несмотря на все это, мое великодушие не позволяло мне намеренно подвергнуть ее опасности заражения. Если бы обстоятельства сложились именно таким образом, то многосложный узел, над которым я так тщательно и терпеливо трудился, мог бы быть в одночасье распутан благодаря превратностям судьбы. Но вмешался доктор и воспрепятствовал тому, чтобы она вошла в комнату больной.
Я и прежде советовал послать в Лондон за доктором, дабы проконсультироваться с ним. Теперь наконец так и сделали. Лондонский доктор подтвердил мой диагноз. Состояние Мэриан было крайне тяжелым. Но мы надеялись на улучшение здоровья нашей очаровательной пациентки на пятый день после начала тифа. За это время я лишь однажды отлучился из Блэкуотер-Парка: я уехал в Лондон утренним поездом, чтобы произвести последние приготовления в моем доме в Сент-Джонс-Вуде, удостовериться путем частных расспросов, что миссис Клеменс никуда не переехала, и предварительно условиться кое о каких мелочах с супругом мадам Рюбель. К ночи я вернулся. Через пять дней лондонский доктор объявил, что наша Мэриан, чье здоровье нас всех так интересовало, находится вне опасности и нуждается исключительно в тщательном уходе. Этого-то времени я и ждал. Теперь, когда в медицинской помощи более не было необходимости, я сделал первый ход в игре, высказав свои претензии местному докторишке. Он был одним из многочисленных свидетелей, от которых мне следовало избавиться. Оживленный спор между нами (в который Персиваль, заранее предупрежденный мною, отказался вмешиваться) сослужил мне превосходную службу. Я обрушился на этого жалкого человека неукротимой лавиной благородного негодования – и его словно ветром сдуло из Блэкуотер-Парка.