Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 135)

Он закончил укладываться и затем стал изучать географическую карту, делая какие-то пометки в своей записной книжке и время от времени нетерпеливо поглядывая на часы. Ни одного слова, обращенного ко мне, не соскользнуло больше с его уст. Приближение часа отъезда и доказательство того, что между Пеской и мной существуют тесные взаимоотношения, потребовали от него целиком и полностью сосредоточиться на мерах, которые могли бы обезопасить его бегство.

Незадолго до восьми часов месье Рюбель вернулся с моим нераспечатанным письмом в руках. Граф внимательно прочитал слова, написанные мною на конверте, рассмотрел печать, засветил свечу и сжег письмо.

– Я исполнил свое обещание, – сказал он, – но наше с вами дело, мистер Хартрайт, на этом еще не заканчивается.

У калитки стоял кеб, в котором агент приехал обратно. Он и служанка начали выносить вещи. Мадам Фоско сошла вниз, под густой вуалью, держа в руках дорожную клетку с белыми мышами. Она не удостоила меня ни словом, ни взглядом. Муж проводил ее до кеба.

– Следуйте за мной в переднюю, – шепнул он мне на ухо, – я должен переговорить с вами напоследок.

Я подошел к входной двери, агент стоял на ступеньках подъезда. Граф вернулся и втащил меня в холл.

– Помните о третьем условии! – прошептал он. – Вы еще услышите обо мне, мистер Хартрайт! И может статься, я потребую от вас сатисфакции раньше, чем вы думаете.

Он схватил мою руку и, не дав мне опомниться, крепко пожал ее, затем шагнул к двери, остановился и снова подошел ко мне.

– Еще одно слово, – проговорил он доверительным тоном. – Когда я в последний раз видел мисс Холкомб, она выглядела осунувшейся и больной. Я беспокоюсь за эту восхитительную женщину. Берегите ее, сэр! Положа руку на сердце, торжественно заклинаю вас – берегите мисс Холкомб!

Это были последние слова, которые он сказал мне, прежде чем втиснулся в кеб и уехал.

Агент и я остались стоять у садовой калитки, глядя вслед экипажу. В это время из-за угла, чуть ниже по улице, выехал другой кеб. Он проследовал в том же направлении, что и кеб графа, и, когда он поравнялся с садовой калиткой, у которой мы стояли, из его окна выглянул человек. Снова незнакомец из Оперы! Иностранец со шрамом на левой щеке!

– Вы, конечно, подождете здесь со мной, сэр, еще полчаса, – сказал месье Рюбель.

– Да, подожду.

Мы вернулись в гостиную. Я был не расположен говорить с месье Рюбелем или позволить ему говорить со мной. Поэтому я развернул бумаги, врученные мне графом, и перечитал ужасную историю заговора, рассказанную тем самым человеком, который задумал и исполнил его.

Рассказ продолжает Исидор Оттавио Балдассар Фоско (граф Священной Римской империи, кавалер Большого креста ордена Медной Короны, мастер ордена розенкрейцеров в Месопотамии, почетный член Музыкального, Медицинского, Философского обществ, а также член различных европейских благотворительных обществ и т. д. и т. д. и т. д.)

Летом 1850 года я приехал в Англию, дабы исполнить некую возложенную на меня политическую миссию деликатного свойства. Я был полуофициально связан с доверенными лицами, чьими действиями мне было поручено руководить; в их числе были мадам и месье Рюбель. В моем распоряжении оказалось несколько недель свободного времени, по истечении которых я должен был приступить к своим обязанностям, поселившись в одном из пригородов Лондона. Здесь мне придется пресечь любопытство тех, кто желал бы узнать подробности относительно этих моих обязанностей. Я полностью сочувствую их любопытству, но и сожалею о нем, поскольку дипломатическая осторожность не позволяет мне удовлетворить его.

Я устроил все таким образом, чтобы провести этот предшествующий грядущим трудам период отдохновения, о котором я только что упомянул, в роскошной усадьбе моего покойного, горячо оплакиваемого друга сэра Персиваля Глайда. Он приехал с континента со своей женой. Я приехал – с моей. Англия – страна домашнего благоденствия. Как удачно, что мы оба приехали сюда, пребывая в столь подходящих для этого места семейных обстоятельствах!

Узы дружбы, связывающие меня с Персивалем, укрепились в те дни благодаря трогательному сходству нашего материального положения. Мы оба нуждались в деньгах. Безграничная необходимость! Всеобщая потребность! Есть ли на свете хоть один цивилизованный человек, который не сочувствовал бы нам? Каким безразличным ко всему он должен был бы быть! Или каким богатым!

Я не стану вдаваться в отвратительные подробности этой прискорбной темы. Моя душа гнушается ими. С римской суровостью я показываю всем и каждому свой пустой кошелек, а заодно и пустой кошелек Персиваля. Позволим этому факту считаться раз и навсегда установленным и проследуем дальше.

В усадьбе нас встретило великолепное создание, которое запечатлено в моем сердце под именем Мэриан и которое в холодной атмосфере светского общества больше известно как мисс Холкомб.

Праведное Небо! С какой непостижимой стремительностью я научился восхищаться этой женщиной! В свои шестьдесят лет я боготворил ее с вулканическим пылом восемнадцатилетнего юноши. Все золото моей богатой натуры было безнадежно брошено к ее ногам. Моей жене – моему бедному ангелу! – моей жене, обожающей меня, доставались лишь шиллинги и пенсы. Таков Мир, таков Человек, такова Любовь! Кто мы, спрашиваю я, как не марионетки площадного театра? О всемогущая Судьба, дергай нас за веревочки бережно, заставляя плясать на нашей жалкой, маленькой сцене!

Предыдущие строки, правильно понятые, выражают целую философскую систему. Мою.

Я продолжаю.

Домашний уклад, сложившийся в начале нашего пребывания в Блэкуотер-Парке, с удивительной точностью и глубокой проницательностью описан рукой самой Мэриан. (Простите мне упоительную фамильярность, с какой я называю это возвышенное создание просто по имени.) Близкое знакомство с содержанием ее дневника, доступ к которому я получил тайными путями, невыразимо драгоценными для меня по воспоминаниям, избавляет мое нетерпеливое перо от необходимости касаться темы, которую эта исключительно обстоятельная женщина уже сделала своей.

Интересы – интересы умопомрачительные, грандиозные! – которые тесно связаны с моим пребыванием в Блэкуотер-Парке, начинаются с прискорбной болезни Мэриан.

Положение дел в этот период было чрезвычайно серьезным. Персивалю к определенному сроку были необходимы значительные суммы денег (не говоря уже о малой толике, в которой нуждался я сам), и единственным источником, из которого мы могли бы почерпнуть эти деньги, было состояние его супруги, но ни один фартинг из капитала леди Глайд не мог оказаться в его распоряжении до самой ее смерти. Скверно! Но дальше – больше. У моего горячо оплакиваемого друга имелись свои частные неприятности, о которых деликатность моей бескорыстной привязанности к нему запрещала мне расспрашивать его с излишним любопытством. Я знал лишь, что некая женщина, по имени Анна Кэтерик, скрывалась где-то в окрестностях Блэкуотер-Парка, что она общалась с леди Глайд и что результатом этого общения, возможно, стало раскрытие какой-то тайны, которая могла погубить Персиваля. Он сам говорил мне, что он пропащий человек, если ему не удастся обнаружить Анну Кэтерик и заставить свою жену молчать. Если бы он погиб, что сталось бы с нашими денежными интересами? Даже я, смелый по природе своей человек, содрогался от этой мысли!

Вся мощь моего интеллекта была направлена теперь на розыски Анны Кэтерик. Как бы ни были серьезны наши материальные затруднения, они могли быть отложены на время, необходимость же разыскать эту женщину не допускала ни малейшей отсрочки. Я знал ее только по описаниям, знал, что она очень похожа на леди Глайд. Сей любопытный факт мне сообщили только для того, чтобы помочь мне в моих розысках; когда же я соединил его с дополнительными сведениями о побеге Анны Кэтерик из дома для умалишенных, в моей голове зародилась грандиозная идея, приведшая в дальнейшем к таким потрясающим результатам! Идея моя заключалась в полном отождествлении двух отдельных личностей. Леди Глайд и Анне Кэтерик предстояло поменяться друг с другом именами и судьбами. Чудесным следствием этой перемены должны были стать куш в тридцать тысяч фунтов и вечная сохранность тайны Персиваля.

Моя интуиция (редко подводившая меня) подсказала мне, что в сложившихся обстоятельствах наша невидимая Анна рано или поздно вернется в старую беседку, построенную на берегу Блэкуотерского озера. Туда-то я и отправился, предварительно сообщив миссис Майклсон, домоправительнице, что в случае необходимости меня можно будет отыскать в этом уединенном месте, где я буду погружен в занятия. Я принял за правило – никогда ни из чего не делать ненужных секретов и не вызывать в людях излишней подозрительности только из-за того, что я не был с ними достаточно откровенен. Миссис Майклсон верила мне с самого начала и до конца. Эту почтенную особу (вдову протестантского священника) переполняла вера. Тронутый таким избытком простодушного доверия в женщине столь почтенного возраста, я открыл просторные вместилища моей широкой натуры и поглотил это доверие все целиком.

За то, что я занял место на сторожевом посту у озера, я был вознагражден появлением правда не самой Анны, но женщины, которая заботилась о ней. Эта личность тоже была преисполнена наивной доверчивостью, которую я поглотил, как и в уже упомянутом случае. Предоставляю ей самой (если она еще не сделала этого) описать обстоятельства, при которых она познакомила меня с объектом своих материнских забот. Когда я впервые увидел Анну Кэтерик, она спала. Я был поражен сходством этой несчастной женщины с леди Глайд. При виде лица спящей в моем мозгу стали вырисовываться детали грандиозного плана, во всех его мастерских ходах и комбинациях, плана, который до этого был мне ясен только в общих чертах. В то же самое время сердце мое, всегда подверженное влиянию нежности, исходило в слезах при виде страданий этой бедняжки. Я сейчас же взялся облегчить ее страдания. Другими словами, я снабдил Анну Кэтерик лекарством, необходимым для того, чтобы у нее достало сил совершить поездку в Лондон.