Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 134)

В ожидании кофе он начал ходить вперед и назад по комнате, что-то мурлыча себе под нос и время от времени хлопая себя по лбу, словно тем самым отметал препятствия, которые нарушали в эту минуту стройность его мыслей. Непомерная дерзость, с какой он ухватился за положение, в которое я его поставил, изумила меня тем более, что он сделал из этого положения пьедестал для своего тщеславия с одной-единственной, но такой существенной целью – выставить себя напоказ. Несмотря на мое искреннее отвращение к этому человеку, непоколебимая сила его характера, проявляющаяся даже в самом тривиальном виде, невольно произвела на меня большое впечатление.

Кофе принесла сама мадам Фоско. В знак благодарности граф поцеловал ее руку и проводил до двери, потом вернулся, налил себе чашку кофе и отнес ее на письменный стол.

– Могу ли я предложить вам кофе, мистер Хартрайт? – сказал он, прежде чем сел за стол.

Я отказался.

– Как? Уж не думаете ли вы, что я отравлю вас? – произнес он весело. – Англичане обладают здравым смыслом, – продолжал он, усаживаясь за стол, – но и у них есть один большой недостаток: они всегда настороже, даже когда в этом нет никакой нужды.

Он обмакнул перо в чернила, положил перед собой первую полосу бумаги, откашлялся и начал писать. Писал он чрезвычайно быстро и шумно, крупным и отчетливым почерком, оставляя между строками такие широкие промежутки, что дошел до низа страницы определенно не более чем через две минуты после того, как взялся за перо. По мере того как очередной лист бумаги кончался, он нумеровал его и бросал через плечо на пол. Когда первое перо его притупилось, оно тоже полетело на пол, и он схватил другое из числа разбросанных по столу. Страница за страницей, дюжинами, полсотнями, сотнями, летели на пол и образовывали вокруг его стула подобие сугроба. Проходил час за часом – я сидел и наблюдал за ним, он продолжал писать. Время от времени он останавливался, но только затем, чтобы отхлебнуть кофе, а когда кофе был уже выпит – чтобы изредка пошлепать себя по лбу. Пробил час, два, три, а листы все еще то и дело взлетали у него над плечом; неутомимое перо все еще скрипело по бумаге, а белоснежный бумажный хаос рос все выше и выше вокруг его стула. В четыре часа я неожиданно услышал резкий росчерк пера, указывавший на то, что, по всей видимости, граф цветисто подписывал свое имя на последней странице.

– Браво! – вскричал он, вскакивая на ноги с юношеской проворностью и глядя на меня с торжествующей улыбкой. – Кончено, мистер Хартрайт! – возвестил он, ударяя себя кулаком в могучую грудь. – Кончено, к моему глубокому удовлетворению и к вашему глубокому изумлению, когда вы прочтете то, что я написал. Тема иссякла, но человек – Фоско – нет! Я приступаю к приведению в порядок моих листков, к выверке моих листков и чтению, предназначенному исключительно для ваших ушей. Только что пробило четыре часа. Хорошо! Приведение в порядок, выверка и чтение – с четырех до пяти. Короткий сон для восстановления моих сил – с пяти до шести. Последние приготовления – с шести до семи. Дело с агентом и письмом – с семи до восьми. В восемь – en route![14] Такова программа!

Скрестив ноги, он сел по-турецки на пол среди своих бумаг и начал сшивать их при помощи шила и толстой нити. Потом снова сел за письменный стол, пролистал написанное, перечислил на первой странице все свои звания и титулы, а затем прочитал мне свой манускрипт с театральной выразительностью голоса и жестикуляции. Читатели вскоре получат возможность составить собственное мнение об этом документе. Здесь же достаточно упомянуть лишь одно: он отвечал моей цели.

Потом граф написал для меня адрес человека, у которого он нанял экипаж, и вручил мне письмо сэра Персиваля. Оно было отослано из Хэмпшира 25 июля и извещало графа о прибытии леди Глайд в Лондон 26 июля. Таким образом, в тот самый день (25 июля), когда доктор засвидетельствовал факт ее смерти, наступившей в Сент-Джонс-Вуде, Лора, по свидетельству самого сэра Персиваля, была жива и находилась в Блэкуотер-Парке, а на следующий день должна была отправиться в Лондон! Так что когда я смогу раздобыть еще и свидетельство извозчика, у меня в руках соберутся все необходимые доказательства.

– Четверть шестого, – сказал граф, взглянув на свои часы. – Пора вздремнуть для восстановления сил. Внешне я похож на великого Наполеона, как вы, должно быть, заметили, мистер Хартрайт, но мое сходство с ним не ограничивается лишь этим: так же как и сей бессмертный гений, я могу повелевать сном по собственному желанию. Простите, я только приглашу сюда мадам Фоско, чтобы вы не скучали в одиночестве.

Зная так же хорошо, как и он сам, что мадам Фоско будет приглашена в комнату, дабы я не мог покинуть дом, пока граф будет спать, я ничего не ответил и принялся связывать бумаги, которые он передал мне во владение.

Леди вошла бледная, холодная и ядовитая, как всегда.

– Займите мистера Хартрайта, мой ангел, – сказал граф.

Он подвинул для нее стул, поцеловал ей руку, подошел к кушетке и уже через три минуты спал спокойным и счастливым сном добродетельнейшего человека на свете.

Мадам Фоско взяла со стола книгу, расположилась на стуле и взглянула на меня с неумолимой мстительной злобой женщины, которая ничего не забывает и никогда не прощает.

– Я слышала ваш разговор с моим мужем, – сказала она. – Окажись на его месте я, вы бы сейчас уже лежали здесь, на ковре, замертво!

С этими словами она открыла книгу и больше ни разу не взглянула в мою сторону, не произнесла ни слова за все время, пока ее муж спал.

Граф открыл глаза и встал с кушетки ровно через час после того, как заснул.

– Я снова чувствую себя полным сил, – заметил он. – Элеонора, добрейшая жена моя, все ли у вас готово наверху? Вот и хорошо. Мне нужно еще минут десять, чтобы закончить укладываться здесь, и еще минут десять, чтобы переодеться в дорожный костюм. Что еще осталось сделать до прихода агента? – Он оглядел комнату и заметил клетку с белыми мышами. – Ах! – вскричал он жалобно. – Моей чувствительности предстоит выдержать последнюю муку! Мои невинные малютки! Мои обожаемые детки! Что мне с вами делать? Пока что у нас нет пристанища, и мы все время будем в пути – чем меньше будет с нами поклажи, тем лучше. Мой какаду, мои канарейки и мои маленькие мышки, кто будет вас холить и лелеять, когда ваш добрый папа уедет?

Граф расхаживал по комнате в глубокой задумчивости. Он нисколько не беспокоился, когда писал свою исповедь, но по всему было видно, насколько сильно озадачил и расстроил графа куда более важный для него вопрос: как лучше пристроить своих любимцев? После довольно продолжительного размышления он вдруг снова сел за письменный стол.

– Идея! – воскликнул он. – Я оставлю моих канареек и моего какаду в дар этой огромной столице – мой агент преподнесет их от моего имени Лондонскому зоологическому саду. Сопроводительный документ с их подробным описанием будет составлен немедленно.

Он начал писать, повторяя вслух слова, возникающие из-под его пера:

– «Номер один. Какаду с бесподобным оперением; притягательное зрелище для всех посетителей, обладающих вкусом.

Номер два. Канарейки, одаренные необыкновенной живостью и понятливостью; достойны райских садов Эдема, достойны также зоологического сада в Риджентс-парке.

Дань уважения Британской Зоологии. Преподнес Фоско».

Перо снова скрипнуло – подпись украсилась затейливыми завитушками.

– Граф, вы не включили в список мышей, – сказала мадам Фоско.

Он вышел из-за письменного стола, взял ее руку и прижал к своему сердцу.

– Всякая человеческая решимость, Элеонора, имеет свои пределы, – сказал он торжественно. – Предел моей решимости обозначен в этом документе. Я не могу расстаться с моими малютками. Будьте ко мне снисходительны, ангел мой, и поместите их у себя наверху в дорожную клетку.

– Удивительная нежность! – с восхищением прошептала мадам Фоско, бросив на меня свой последний злобный взгляд.

Она осторожно подняла со стола клетку с мышами и вышла из комнаты.

Граф поглядел на свои карманные часы. Несмотря на его твердое намерение сохранять спокойствие, он, видимо, все больше тревожился относительно прихода своего агента. Свечи давно уже были погашены, солнечный свет наступившего утра заливал комнату. В пять минут восьмого раздался звонок и явился агент. Это был иностранец с черной бородой.

– Мистер Хартрайт – месье Рюбель, – сказал граф, представляя нас друг другу.

Он отвел своего агента (каждая черта лица которого явно выдавала в нем иностранного шпиона) в угол комнаты, дал ему шепотом несколько указаний и затем оставил нас наедине. Тогда месье Рюбель чрезвычайно вежливо предложил мне сообщить ему мои инструкции. Я написал Песке две строчки с просьбой вручить мое запечатанное письмо подателю сего, указал на конверте адрес профессора и подал записку месье Рюбелю.

Агент дождался вместе со мной возвращения своего хозяина, на этот раз уже облаченного в дорожный костюм. Прежде чем отпустить агента выполнять поручение, граф взглянул на адрес, указанный мной на конверте.

– Я так и думал! – сказал он, повернувшись ко мне с мрачным видом и с этого момента вновь совершенно переменившись в обращении.