Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 120)

На север с собой я взяла Анну. Мне иногда приходили в голову разные прихоти и фантазии в отношении моего ребенка, и тогда я начинала ревновать к влиянию, которое оказывала на нее миссис Клеменс. Мне никогда не нравилась эта миссис Клеменс. Это была жалкая, пустоголовая, робкая женщина, настоящая ломовая лошадь, – и время от времени я любила помучить ее, отбирая у нее Анну. Не зная, что мне делать с моей девочкой, пока я ухаживаю за своей родственницей в Камберленде, я отдала ее в школу в Лиммеридже. Владелица поместья миссис Фэрли (удивительно некрасивая женщина, заполучившая и женившая на себе одного из самых привлекательных мужчин в Англии) чрезвычайно позабавила меня тем, что сильно привязалась к моей девочке. Как следствие, Анна ничему не училась в школе, зато ее нежили и баловали в Лиммеридж-Хаусе. Среди прочей ерунды, которую ей вбивали там в голову, ей внушили, что она всегда должна носить только белое. Поскольку сама я ненавидела белый цвет, предпочитая ему яркие краски, я задумала выбить из нее эту чушь, едва мы снова окажемся дома.

Как это ни странно, дочь моя решительно воспротивилась мне. Если уж какая мысль, бывало, засядет ей в голову, то она держалась за нее, как обычно это делают все полоумные, с упрямством, достойным осла. Мы с ней окончательно поссорились, и миссис Клеменс, которой, как я полагаю, было все это не по душе, предложила забрать Анну к себе в Лондон, чтобы та осталась жить у нее. И я, пожалуй, сказала бы «да», если бы миссис Клеменс не приняла сторону моей дочери относительно белой одежды, тогда как я уже решила, что она не будет ходить в белом. Возненавидев миссис Клеменс сильнее прежнего за то, что та вздумала противоречить мне, я сказала «нет» окончательно и бесповоротно. В результате дочь моя осталась со мной, и между нами с тем джентльменом произошла первая серьезная стычка по поводу его тайны.

Это случилось много позже того времени, о котором я только что написала. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я обосновалась в новом городе, неуклонно восстанавливая свою репутацию и постепенно завоевывая расположение уважаемых лиц города. Очень поспособствовало этому то, что дочь моя жила со мной. Ее кротость и прихоть одеваться в белое вызывали у людей симпатию. Я перестала противиться ее любимому капризу, потому как понимала, что часть симпатии к дочери с течением времени непременно перейдет и на меня. Так и вышло. Я считаю, что именно с этого времени мне предложили занять два лучших местах в церкви, после чего священник впервые мне поклонился.

Так вот, устроив свою жизнь в городе подобным образом, однажды утром я получила письмо от этого высокородного джентльмена (ныне покойного) в ответ на мое собственное, в котором я, согласно нашей договоренности, уведомляла его о своем желании уехать ненадолго из Уэлминхема, чтобы переменить обстановку. По всей вероятности, низкая сторона его характера взяла над ним верх, когда он получил мое письмо, поскольку он ответил мне отказом в таких недопустимо оскорбительных выражениях, что я потеряла всякое самообладание и обругала его в присутствии моей дочери, называя его «подлым самозванцем, жизнь которого я могла бы разрушить раз и навсегда, стоило мне только разомкнуть мои уста и выдать его тайну». Я сказала о нем только это, и, едва эти слова вырвались наружу, я тут же опомнилась при виде выражения лица моей дочери, которая с жадным любопытством смотрела на меня. Я тотчас приказала ей оставить меня одну, чтобы я смогла снова прийти в себя.

Признаюсь, меня обуревали не слишком приятные мысли, когда я размышляла о своем сумасбродстве. В тот год Анна была еще более странной и помешанной, чем обычно, и когда я подумала, что она может случайно повторить мои слова в городе и упомянуть при этом его имя, если кто из любопытства станет ее расспрашивать, то пришла в ужас из-за возможных последствий. Однако дальше этого мои страхи за саму себя и за то, что он мог бы сделать, не шли. Я была совершенно не готова к тому, что в действительности произошло на следующий же день.

На следующий день он без всякого предупреждения явился ко мне.

Первые же его слова показали мне довольно ясно, что он уже раскаивается в своем дерзком ответе на мою просьбу и что он приехал в очень дурном настроении, дабы наладить наши отношения, пока еще не стало слишком поздно. Увидев в комнате мою дочь (я боялась отпускать ее от себя после того, что случилось накануне), он велел ей выйти. Они не любили друг друга, и, боясь показать свой гнев мне, он изливал его на нее.

– Оставьте нас! – бросил он ей через плечо.

Она посмотрела на него тоже через плечо и застыла на месте, словно и не собиралась никуда уходить.

– Вы слышите? – заорал он. – Выйдите из комнаты!

– Говорите со мной вежливо, – сказала она, вся вспыхнув.

– Выгоните эту идиотку! – прорычал он, глядя в мою сторону.

У нее всегда были несколько сумасшедшие представления о чувстве собственного достоинства, и слово «идиотка» тут же раздражило ее. Прежде чем я смогла вмешаться, она гневно шагнула к нему.

– Сейчас же просите у меня прощения, – сказала она, – или вам же будет хуже! Я выдам вашу тайну! Я могу разрушить вашу жизнь раз и навсегда, стоит мне только разомкнуть мои уста!

Мои слова! Повторенные точь-в-точь как я их произнесла накануне, повторенные в его присутствии так, будто они были ее собственными! Он сидел, онемевший от гнева, белый как бумага, на которой я сейчас пишу, пока я выталкивала ее из комнаты. Когда он пришел в себя…

Нет. Я слишком почтенная женщина, чтобы повторить то, что он сказал, когда пришел в себя. Мое перо – это перо члена церковной общины, подписчицы на издание проповедей «Обретение спасения посредством веры». Могли ли Вы ожидать от меня, чтобы я написала им эти непристойные слова. Просто представьте себе неистовую брань самого низкого злодея в Англии, и давайте вернемся поскорее к тому, чем все это кончилось.

А кончилось все это тем, как Вы, наверное, уже догадались, что, обеспокоенный собственной безопасностью, он настоял на водворении ее в сумасшедший дом.

Я старалась поправить дело. Я говорила ему, что она просто повторила, как попугай, слова, которые услышала от меня, и что она не знала никаких подробностей про его тайну, поскольку я ей ничего об этом не рассказала. Я объясняла, что она только из своей сумасшедшей злобы против него притворилась, будто знает то, чего на самом деле не знала; что она хотела лишь припугнуть и раздражить его за то, что он невежливо обошелся с ней; что мои безрассудные слова дали ей возможность досадить ему, чего ей так давно хотелось. Я упомянула о других ее причудах, напомнила о том, что он и сам не раз сталкивался с пустой болтовней полоумных, – но все было бесполезно. Он не верил моим клятвам, он был абсолютно убежден, что я целиком выдала его тайну. Словом, он ничего не хотел слышать и лишь настаивал, что ее необходимо упрятать в сумасшедший дом.

В сложившихся обстоятельствах я исполнила свою обязанность матери.

– Никаких бесплатных больниц, – сказала я. – Я не допущу, чтобы ее поместили в бесплатную больницу. Прошу вас отыскать для нее частную лечебницу. У меня есть свои материнские чувства и установившаяся репутация в этом городе – я соглашусь только на частную лечебницу, такую, какую мои благородные соседи сами выбрали бы для своих умалишенных родственников.

Таковы были мои слова. Мне приятно думать, что я исполнила свой долг. Хотя я и не питала безграничной любви к моей покойной дочери, у меня все же была приличествующая мне гордость за нее. Благодаря моей твердости и решительности пятно нищенства никогда не коснулось ее чела.

Настояв на своем (это удалось мне довольно легко благодаря разным льготам, предоставляемым частными лечебницами), я не стану отрицать, что водворение Анны в клинику имело некоторые преимущества. Во-первых, ей был обеспечен прекрасный уход, с ней обращались (о чем я не преминула рассказать в городе) как с леди. Во-вторых, ее удалили из Уэлминхема, где она могла возбудить ненужные подозрения и расспросы, повторяя мои неосторожные слова.

Единственное отрицательное последствие, возникшее в результате того, что ее поместили под надзор, имело крайне незначительный характер. Мы просто превратили ее пустое хвастовство, будто бы она знает его тайну, в настоящую манию, идею фикс. Она была достаточно хитра, чтобы заметить, что своими словами, произнесенными ею сначала в порыве сумасшедшей злобы, вызванной человеком, который оскорбил ее, она и в самом деле серьезно испугала его, и достаточно сообразительна, чтобы понять, что он имел к ее заточению самое непосредственное отношение. В итоге ее ненависть к этому человеку разрослась до совершеннейшего неистовства, когда ее увозили в лечебницу, и первое, что она сказала сиделкам, после того как ее удалось немного успокоить, что ее заперли в лечебнице, поскольку она знает его тайну, и что она намерена открыть ее и тем самым погубить злодея, когда настанет время.

Возможно, то же самое она сказала и Вам, когда Вы так необдуманно помогли ей убежать. Определенно, она сказала об этом (как я слышала прошлым летом) и той несчастной женщине, которая вышла замуж за нашего столь приятного и любезного безыменного джентльмена, недавно почившего в бозе. Если бы Вы или эта злополучная леди расспросили мою дочь подробнее и настояли, чтобы она объяснила свои слова, Вы обнаружили бы, как вдруг исчезла ее самонадеянность, какой встревоженной и смущенной она стала, – Вы убедились бы, что я пишу Вам чистую правду. Она знала, что существует какая-то тайна, знала, чья это тайна, знала, кто пострадает, если тайна откроется, но, кроме этого, какую бы важную персону она ни строила из себя, как бы ни хвалилась известным ей секретом перед посторонними, она ничего не знала до самой своей смерти.