Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 119)

Итак, как я уже говорила, его сын счел Старый Уэлминхем наиболее надежным местом из всех, какие он мог выбрать, чтобы втайне осуществить свой замысел ради собственной выгоды. Вы, быть может, удивитесь, услышав, что его махинация с метрической книгой была осуществлена неожиданно, под влиянием минуты.

Первоначально он задумывал просто вырвать страницу (в соответствующем году и месяце), уничтожить ее, а потом отправиться в Лондон и попросить нотариусов, чтобы те заполучили для него необходимое свидетельство о браке его отца, и, конечно, как бы невзначай указав им год и число с вырванной страницы. Никто после этого не мог бы сказать наверняка, состоялось ли венчание его отца и матери или нет, равно как пойдут ли ему на уступки, или он так и не сможет получить денег под залог дома (он считал, что сможет); во всяком случае, если бы рано или поздно у кого-либо возник вопрос о его правах на титул и поместье, ответ у него был бы наготове.

Но когда он пришел в церковь, чтобы просмотреть метрическую книгу, внизу одной из страниц за 1803 год он обнаружил незаполненное пространство, вероятно, потому, что на ней не хватало места для длинной брачной записи, которая по этой причине была помещена на следующей странице. Это изменило все его планы. Такого случая он никак не ожидал, даже не думал ни о чем таком, и он воспользовался этой возможностью – как именно, Вы уже знаете. Для того чтобы его собственная метрика совпадала с записью о браке его родителей, эта запись должна была бы появиться в июле, но вместо этого она была добавлена в сентябре. Впрочем, в случае каких-либо подозрительных вопросов он всегда мог сказать, что родился семимесячным.

Я была так глупа, что, выслушав его историю, почувствовала к нему участие и сострадание, на которые он как раз и рассчитывал, как Вы дальше увидите. Я думала, что судьба обошлась с ним чрезвычайно жестоко. Он не был виноват в том, что его отец и мать не поженились, как не было в этом и их вины. Даже более разборчивая, чем я, женщина – женщина, которая не возжелала бы в сердце своем золотых часов с цепочкой, – и та нашла бы для него оправдание. Как бы то было, я промолчала и помогла ему скрыть совершенный им подлог.

Какое-то время он пытался добиться нужного цвета чернил (снова и снова смешивая их в моих пузырьках и бутылочках) и затем еще какое-то время практиковался, чтобы его почерк не отличался от почерка в церковном регистре. Наконец это ему удалось, и он сделал из своей матери честную женщину, уже после ее смерти! Не стану отрицать, до этого момента он вел себя по отношению ко мне довольно честно. Он подарил мне часы с цепочкой, не поскупившись на них, – обе эти вещи были прекрасной работы и очень дорого стоили. Они и теперь еще у меня. Часы до сих пор превосходно ходят.

Во время своего визита ко мне Вы сказали, что миссис Клеменс поведала Вам все, что знала. В таком случае мне нет необходимости писать Вам о скандале, жертвой которого я стала – безвинной жертвой, я это утверждаю! Вы, должно быть, не хуже моего знаете, какие мысли вбил себе в голову мой муженек, когда проведал о моих свиданиях и тайных разговорах с этим прекрасным джентльменом. Но чего Вы не знаете, так это того, чем все кончилось между этим джентльменом и мною. Читайте дальше и судите сами о том, как он обошелся со мной.

Первые слова, которые я ему сказала, когда увидела, что дело принимает дурной оборот, были: «Проявите справедливость! Очистите мою репутацию от пятна – вы знаете, я не заслужила этого. Я не прошу вас во всем признаться моему мужу – просто дайте ему честное слово джентльмена, что он ошибается и что я не виновата в том, в чем он меня подозревает. Проявите справедливость хотя бы в силу всего того, что я для вас сделала». Он категорически отказался и был при этом чрезвычайно многословен. Он недвусмысленно дал мне понять, что ему выгодно, чтобы мой муж и все соседи поверили этой лжи, поскольку, пока они верят в нее, они совершенно точно не заподозрят правду. Мне достало храбрости сказать ему, что тогда они узнают ее из моих собственных уст. Ответ его был краток и по существу: если я проговорюсь, то погублю и его, и саму себя.

Да! Вот чем все это закончилось. Он обманул меня насчет риска, которому я подвергалась, помогая ему. Он воспользовался моим неведением, обольстил меня своими подарками, заинтересовал своей историей и в результате сделал меня своей сообщницей. Он признался в этом весьма хладнокровно и завершил тем, что впервые сказал мне, какое страшное наказание в действительности полагается за его преступление ему лично и всякому, кто помогал ему в совершении подлога. В то время закон не был столь благодушен, как теперь. Вешали не одних только убийц, а с женщинами-преступницами обращались далеко не как с дамами, незаслуженно попавшими в бедственное положение. Признаюсь, он напугал меня – подлый самозванец, коварный негодяй! Теперь Вы понимаете, почему я ненавидела его? Понимаете, почему я взяла на себя труд – взяла с благодарностью! – удовлетворить любопытство заслужившего мою похвалу молодого джентльмена, который сумел его выследить и уничтожить!

Что ж, я продолжаю. Он был не настолько глуп, чтобы довести меня до полного отчаяния. Я не из тех женщин, которых легко загнать в угол и чувствовать себя при этом в безопасности, – он знал это и благоразумно постарался успокоить меня предложениями относительно моего будущего.

Я заслужила некоторое вознаграждение (любезно заметил он) за оказанную ему услугу и некоторую компенсацию (вынужден он был прибавить) за все мои страдания. Он был готов – щедрый проходимец! – ежегодно раз в три месяца выплачивать мне достойное содержание, но на двух условиях. Во-первых, я должна была держать язык за зубами – в своих, а равно и в его интересах. Во-вторых, я не должна была уезжать из Уэлминхема, не дав ему предварительно знать об этом и не получив на то его разрешения. Он прекрасно понимал, что в наших местах ни одна из моих бывших добродетельных приятельниц-соседок не позовет меня больше на опасное чаепитие, которое обязательно сопровождалось бы сплетнями; к тому же здесь он всегда мог легко меня разыскать в случае необходимости. Второе условие было тягостным, но я согласилась.

Могла ли я поступить иначе? Я осталась совершенно беспомощна, ожидая в будущем появление новой обузы в виде ребенка. Что же мне было делать? Положиться на милость моего сбежавшего идиота-муженька, который и поднял весь этот скандал вокруг меня? Да я скорее бы умерла! К тому же обещанное ежегодное содержание было более чем достаточным. С той поры мой доход, мой дом, мои ковры стали лучше, чем у половины из тех женщин, что закатывали глаза при виде меня. Обычно добродетель в наших местах одевалась в ситцевые платья, я же носила шелковые!

Итак, я приняла условия, которые он предложил мне, стараясь использовать их как можно разумнее, и начала битву с моими достопочтенными соседями на их собственной земле, и со временем выиграла ее, как Вы изволили видеть сами. Как я хранила его (и мою) тайну все эти годы, минувшие с тех пор, и действительно ли моя покойная дочь Анна вкралась мне в доверие и тоже стала обладательницей его тайны – вот вопросы, на которые, осмелюсь предположить, Вы хотели бы найти ответы. Что ж, моя признательность не откажет вам ни в чем. Я начну новую страницу и тотчас же дам Вам ответы на них. Однако же – простите меня за это, мистер Хартрайт, – прежде всего мне придется выразить свое удивление относительно Вашего участия, которое Вы приняли в моей покойной дочери. Оно совершенно необъяснимо для меня! Если подробности ее детства Вас интересуют в силу этого участия, я должна адресовать Вас к миссис Клеменс, которая знает об этом предмете больше, чем я. Пожалуйста, поймите, я вовсе не имею намерения представлять себя любящей матерью, чрезвычайно привязанной к своей дочери. Она была тягостной обузой для меня с первых до последних дней, да к тому же ситуация дополнительно усугублялась тем, что она с самого детства была слаба на голову. Вы любите прямоту, – надеюсь, сейчас Вы довольны.

Нет необходимости затруднять Вас многочисленными подробностями моего прошлого. Достаточно будет сказать, что со своей стороны я в точности выполняла условия нашей сделки и взамен довольствовалась моим содержанием, выплачиваемым мне раз в три месяца.

Время от времени я уезжала из города на короткое время, чтобы сменить обстановку, всегда предварительно испрашивая разрешения у моего хозяина и повелителя и обычно получая это разрешение. Я уже говорила Вам, он был достаточно умен, чтобы не держать меня в узде слишком крепко, и он мог, впрочем вполне обоснованно, не сомневаться в моем молчании, если и не ради него, то ради самой себя. Одной из самых длительных моих поездок была поездка, совершенная в Лиммеридж, чтобы ухаживать за своей сводной сестрой, которая в то время умирала. Поговаривали, будто бы она накопила порядочную сумму денег, и я решила (на случай, если бы по какой-то причине я перестала получать свое содержание), что мне следовало позаботиться о себе и с этой стороны. Вышло, однако же, что труды мои пропали понапрасну и я не получила ничего, потому что у нее ничего и не было.