Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 45)

Впрочем, довольно о монастыре и о работе, которая мне там предстояла. Теперь мне не терпелось узнать, как именно будут соблюдаться строгие условия, о которых меня предупредили. В первый день моим стражем в приемной стала сама мать настоятельница — суровая, молчаливая женщина фанатичного вида, явно решившая запугать и смутить меня и в полной мере достигшая своей цели. На второй день ее сменил на посту духовник монастыря — мягкий, меланхоличный, с манерами джентльмена; с ним я вполне поладил. На третий день в качестве надзирательницы ко мне прислали сестру-привратницу — грязную, угрюмую, глухую старуху, которая с утра до вечера вязала чулок и жевала фиалковый корень. На четвертый день на часах рядом с драгоценным Корреджо стояла монахиня средних лет, к которой, как я подслушал, обращались «мать Марта»; этим список моих соглядатаев и ограничился. Мать Марта, сестра-привратница, духовник и настоятельница сменяли друг друга с армейской регулярностью, пока я не нанес последний мазок на свою копию. Я находил кого-то из них уже на месте, когда входил в приемную по утрам, и оставлял в кресле для часовых каждый вечер, когда отправлялся восвояси. Если в монастыре и были молодые и красивые монахини, мне на глаза не попадались даже краешки их облачений. От дверей до приемной и от приемной до дверей — этим и ограничились мои впечатления от внутреннего устройства монастыря.

Единственной из моих надзирателей, с кем мне удалось свести подобие знакомства, была мать Марта. Внешность ее была лишена привлекательных черт, но она была женщина простая, добродушная, любительница посплетничать и любопытная сверх всякого вероятия. Она провела в обители всю жизнь, совершенно свыклась с монастырским укладом, ничуть не возражала против однообразия своих занятий, отнюдь не стремилась повидать мир своими глазами, однако, с другой стороны, жадно впитывала все сведения о нем от других. Не было ни одного вопроса обо мне самом, о моей жене, детях, друзьях, профессии, доходе, разъездах, любимых развлечениях и даже любимых грехах, который женщина могла бы задать мужчине и который не задала бы мне мать Марта своим тишайшим, нежнейшим голоском. В том, что касалось ее призвания свыше, она обладала глубокими разносторонними познаниями, но во всем прочем была сущее дитя. Я постоянно ловил себя на том, что разговариваю с ней точь-в-точь как дома со своими дочками.

Надеюсь, никто не подумает, будто такое мое описание унизительно для бедной монахини. Я никогда не перестану от всей души благодарить мать Марту по двум причинам. Она была единственной в монастыре, кто искренне стремился, чтобы ее присутствие в приемной было для меня по возможности приятным, и по доброте своей рассказала мне историю, с которой я намерен познакомить читателя на этих страницах. За это я в большом долгу перед матерью Мартой и не собираюсь об этом забывать.

Обстоятельства, при которых я услышал эту историю, можно передать в немногих словах.

Я впервые в жизни видел монастырскую приемную, и ее убранство было мне в новинку. Когда я вошел в свою импровизированную мастерскую, то огляделся с интересом. Мало что могло пробудить здесь чье-то любопытство. Пол был застелен дешевыми ковриками, потолок побелен обычной известкой. Обстановка была самая простая; в задней части стояли скамья для молитвы и дубовый книжный шкаф, покрытый изысканной резьбой и сплошь инкрустированный бронзовыми крестиками; больше здесь не нашлось полезных предметов, носивших отчетливые черты монастырского быта. Что до украшений, я не сумел оценить их по достоинству. Висевшие по стенам раскрашенные гравюры с изображениями святых с золочеными круглыми, будто тарелки, нимбами вокруг головы не вызвали у меня ни малейшего интереса; я не углядел ничего особенно впечатляющего в двух простых маленьких алебастровых чашах для святой воды, прикрепленных одна у двери, другая над камином. Признаться, единственным предметом обстановки, показавшимся мне хоть сколько-нибудь любопытным, было старое, источенное жучком деревянное распятие, выполненное в самой грубой манере и висевшее в простенке между окнами. Подобную нелепую, топорную поделку, пожалуй, не стоило бы выставлять напоказ в этой чистенькой комнате, и поэтому я заподозрил, что с распятием связана какая-то история, и решил при первом же случае поговорить об этом со своей приятельницей-монахиней.

— Мать Марта, — сказал я, дождавшись паузы в лавине милых наивных вопросов, которыми она меня, по своему обыкновению, осыпала, — я смотрел на то грубое старинное распятие между окнами и решил — наверняка эта диковина…

— Что вы, что вы! — воскликнула монахиня. — Нельзя называть его диковиной, мать настоятельница говорит, это реликвия!

— Прошу прощения, — сказал я, — мне следовало быть аккуратнее в выборе слов.

— Нет, это, само собой, не настоящая реликвия в строго католическом смысле слова, — перебила меня мать Марта, кивнув в знак того, что мне можно больше не извиняться. — Просто в жизни человека, который его создал, были обстоятельства… — Тут она замолкла и с сомнением поглядела на меня.

— Вероятно, обстоятельства такого рода, что о них не полагается рассказывать незнакомцам, — предположил я.

— Ой нет! — отвечала монахиня. — Я не слыхала, чтобы их держали в тайне. Мне о них рассказали безо всякой тайны.

— Значит, вам о них известно? — спросил я.

— Конечно. Я могла бы рассказать вам историю деревянного креста с начала до конца, только там сплошь про католиков, а вы протестант.

— Мать Марта, это ничуть не лишает ее интереса для меня.

— Правда? — наивно воскликнула монахиня. — Какой вы удивительный человек! И какая у вас, должно быть, необычная религия! А что ваши священники говорят о наших? Они ученые люди, ваши священники?

Я понял, что, если я позволю матери Марте обрушить на меня новую лавину вопросов, едва ли мне доведется выслушать ее рассказ. Поэтому я пресек расспросы о духовенстве государственной церкви с самой непростительной резкостью и снова обратил внимание монахини на историю о деревянном распятии.

— Да-да, — закивала добрая монахиня, — несомненно, вы услышите все, что я могу рассказать вам о нем, но… — Она робко умолкла. — Но мне сначала следует испросить благословения матери настоятельницы.

С этими словами она, к полному моему изумлению, позвала сестру-привратницу, чтобы та посторожила бесценного Корреджо в ее отсутствие, и покинула комнату. Не прошло и пяти минут, как она вернулась — радостная и наивно-важная.

— Мать настоятельница дала мне разрешение рассказать все, что я знаю о деревянном распятии, — сказала она. — Она говорит, это будет вам полезно и улучшит ваше мнение как протестанта о нас, католиках.

Я выразил и готовность, и страстное желание обогатиться услышанным, и монахиня без промедлений начала свой рассказ.

У нее была характерная манера изложения — простая, серьезная, детальная; о сущих мелочах она рассказывала так же подробно, как и о поворотных событиях, и для моего же блага вставляла мораль везде, где только можно. Однако, несмотря на все недостатки, сама история показалась мне отнюдь не заурядной, заинтересовала и оставила сильное впечатление; поэтому теперь я намерен изложить весь ход событий по возможности умело и увлекательно в надежде, что записанная версия рассказа окажет на читателя столь же мощное воздействие, какое устная версия оказала на меня.

Рассказ монахини о женитьбе Габриэля

Глава I

Однажды ночью — дело было во времена Французской революции — семейство бретонского рыбака Франсуа Сарзо, невзирая на поздний час, бодрствовало в своей лачуге на полуострове Киберон, дожидаясь возвращения хозяина дома. Франсуа тем вечером, как всегда, вышел в море на своей лодке порыбачить. Вскоре после его отплытия поднялся ветер, собрались тучи, и наконец около девяти часов разразилась страшная буря. Было уже одиннадцать, и ветер, завывавший над безлесным полуостровом, поросшим вереском, словно бы усиливался с каждым порывом, проносившимся над открытым морем; грохот волн о берег страшно было слышать, а в жуткое черное небо страшно смотреть. Чем дольше вслушивались в шторм домашние Франсуа, чем чаще смотрели на море, тем слабее становилась надежда, которую им еще удавалось сберечь, на спасение хозяина дома и его младшего сына, который ушел в море вместе с отцом.

Сцена, разыгравшаяся в лачуге, была величественна в своей простоте.

По одну сторону от большого, грубого и закопченного очага уселись две девочки; младшая то и дело засыпала, положив голову сестре на колени. Это были дочери рыбака, а напротив на скамье сидел их старший брат Габриэль. Он сильно повредил правую руку во время последней игры в Soule[41] — эта национальная спортивная забава напоминает наш английский футбол, однако в Бретани в нее играют с такой свирепостью, что она неизбежно кончается кровопролитием, зачастую тяжелыми увечьями, а иногда даже гибелью игрока. Рядом с Габриэлем сидела его невеста — девушка восемнадцати лет, облаченная в простой, чуть ли не монашеский черно-белый народный костюм ее родных краев. Она была дочерью крестьянина, живущего поблизости, но дальше от берега моря. Свободное место между группами по обе стороны очага занимало изножье раздвижной кровати. В ней лежал глубокий старик — отец Франсуа Сарзо. Его изможденное лицо было в глубоких морщинах, длинные седые волосы разметались по свернутой грубой мешковине, служившей ему подушкой, а блеклые серые глаза, полные странной смеси ужаса и подозрительности, неустанно блуждали по всем присутствующим и по всей обстановке во всех уголках комнаты. Когда морю и ветру случалось взреветь и засвистеть особенно громко, старик что-то бормотал и раздраженно возил руками по жалкому одеялу. В такие минуты взгляд его всегда останавливался на маленькой статуэтке Девы Марии из дельфтского фаянса, стоявшей в нише над очагом. Когда Габриэль и девочки перехватывали этот его взгляд, они вздрагивали и крестились, и даже младшая, старавшаяся не заснуть, следовала их примеру. По крайней мере одно чувство было общим у старика и его внуков, соединяло его годы и их юность пусть и неестественно, но тесно. Это чувство — почтение к суевериям, которое предки передавали им столетиями из поколения в поколение с самых времен друидов. В вое ветра, в грохоте волн, в унылом однообразном скрипе стен старику слышались вопли духов, предвещавших горе и смерть, — и молодой человек, его нареченная и дети, жавшиеся у очага, тоже их слышали. У суеверий той бурной ночью в лачуге рыбака доставало сил, чтобы смести всякие различия — пол, темперамент, годы — и оставить только глубинный ужас.