Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 44)

В ту же ночь они уехали в Харлибрук в сопровождении одного-единственного слуги, как и советовал агент. Еще до рассвета Розамунда ощутила муки преждевременных родов. Три дня спустя она скончалась, не сознавая всего ужаса своего положения, — мыслями она была в прошлом и, лежа в объятиях сестры, напевала старые песенки, которым научила ее Ида.

Ребенок родился живым и жив до сих пор. Вы видели эту девочку в заднем окне Грейндж по пути туда. Должно быть, я удивил вас своей просьбой не упоминать о ней при мисс Уэлвин. Возможно, вы заметили в глазах девочки некую пустоту. Увы, разум ее не менее пуст. Если бы слово «идиотка» не носило оттенка насмешки, даже если его произносят с жалостью и нежностью, я бы сказал вам, что бедняжка — идиотка от рождения.

Несомненно, вам хочется услышать, что случилось в Гленвит-Грейндж после того, как мисс Уэлвин с сестрой уехали. Я видел письмо, которое полицейский агент отправил в Харлибрук на следующее утро, и, пожалуй, запомнил достаточно и могу рассказать вам все, что вы только пожелаете узнать.

Во-первых, касательно прошлого этого негодяя Монбрана мне нужно лишь сообщить, что он и в самом деле оказался тем самым беглым преступником, которому так долго и успешно удавалось скрываться от властей не только по всей Европе, но и в Америке. В сговоре с двумя сообщниками он сумел заполучить крупные суммы денег самыми преступными способами. Кроме того, он был тайным «банкиром» для других заключенных, которые оставляли ему на хранение ворованное добро. И его, и обоих его сообщников наверняка схватили бы, если бы он попытался вернуться во Францию, если бы он так дерзко не выдал себя за другого, — а если бы настоящий барон Франваль и правда умер на чужбине, как говорили, его преступление, скорее всего, навсегда осталось бы нераскрытым.

Помимо невероятного сходства с бароном, у мошенника Монбрана было все необходимое для успеха его предприятия. Родители его были небогаты, однако он получил хорошее образование. Среди негодяев, бывших его сотоварищами по преступлениям и кутежам, он был настолько знаменит своими аристократическими манерами, что заслужил прозвище Принц. Все детство и юность его прошли в окрестностях Франвальского замка. Он знал, какие обстоятельства побудили барона покинуть его. Бывал в стране, куда эмигрировал барон. Мог говорить о людях и местах и дома, и за границей, наверняка знакомых настоящему барону. А в довершение всего, пятнадцатилетнее отсутствие служило для него великолепным оправданием в глазах сестер барона для любых мелких ошибок и отклонений от характера их брата, которого они так давно не видели. Разумеется, мне едва ли нужно добавлять в связи с этой частью рассказа, что настоящий Франваль немедленно и со всеми подобающими почестями был восстановлен в семейных правах, которых самозванцу удалось его временно лишить.

По словам самого Монбрана, на бедной Розамунде он женился по искренней любви; в самом деле, хорошенькая невинная юная англичанка, вполне вероятно, могла увлечь негодяя на какой-то срок, а безмятежная тихая жизнь, которую он вел в Грейндж, была ему приятна, в отличие от прежней, бесприютной и полной опасностей. Что произошло бы, если бы с годами несчастная жена и английский дом наскучили ему, сейчас гадать бессмысленно. А что произошло на самом деле утром, когда он проснулся после побега Иды с сестрой, можно пересказать в двух словах.

Едва он открыл глаза, как взгляд его остановился на полицейском агенте, спокойно сидевшем у постели с заряженным пистолетом в руке. Монбран мгновенно понял, что разоблачен, но ни на миг не утратил самообладания, которым так славился. Он попросил дать ему пять минут спокойно полежать и подумать, стоит ли ему сопротивляться силам французской полиции на английской земле и тем самым выгадать время, вынудив одно государство обращаться к другому с просьбой выдать его, либо ему следует согласиться на условия, которые официально предложил ему агент, если он сдастся без сопротивления. Он выбрал второе — как подозревала полиция, потому, что желал лично снестись с заключенными, отбывавшими наказание во Франции, чьи преступные богатства хранились у него, а еще потому, что в гордыне своей был уверен, будто снова сможет сбежать, если заблагорассудится. Каковы бы ни были его тайные мотивы, он мирно позволил агенту препроводить свою особу из Грейндж, но сначала написал бедной Розамунде прощальное письмо, полное никчемной французской сентиментальности и умничанья насчет Судьбы и Общества. Решения собственной судьбы он ждал недолго. Он снова попытался бежать, чего от него и ожидали, и был застрелен часовым. Помню, мне рассказывали, что пуля попала в голову и сразила его на месте.

Мой рассказ закончен. Вот уже десять лет Розамунда покоится там, на церковном дворе; вот уже десять лет мисс Уэлвин живет в Гленвит-Грейндж в одиночестве, если, конечно, не считать племянницы. Теперь вся ее жизнь — лишь воспоминания о прежних счастливых днях, которые пробуждает в ней старый дом. В нем не найдется, наверное, ни единой мелочи, которая не напоминала бы ей о покойной матери, чье последнее желание она исполнила, о сестре, чье счастье когда-то было для нее главной драгоценностью на этом свете. Гравюры в библиотеке, на которые вы обратили внимание, когда-то копировала Розамунда, а карандашом в ее руке водила рука Иды. По нотам, которые вы просматривали, Ида с матерью играли вместе долгими тихими летними вечерами. Теперь у Иды не осталось ничего, что связывало бы ее с настоящим, кроме бедного ребенка, чье состояние Ида неустанно старается облегчить, и нескольких крестьянских семей по соседству, чьи скромные желания она всегда готова исполнить, печали — утолить, а заботы — разделить. Ее скромные добрые дела так или иначе коснулись всех нас, и по всей округе в домах честных тружеников о ней говорят с любовью и благословляют от всего сердца. Не только в этой деревне, но и на много миль окрест не найдется ни одного бедного жилища, где вас не примут как старого друга, стоит вам упомянуть при его обитателях, что вы знали хозяйку Гленвит-Грейндж.

Пролог к пятому рассказу

Следующий заказ после того, как мистер Гартуайт отпустил меня, был, пожалуй, полнейшей противоположностью моей предыдущей работе. Не успев опомниться после рисования быка в усадьбе, я приступил к копированию «Святого семейства» Корреджо в женском монастыре. Право, те, кто посещает выставки Королевской академии художеств и видит картины знаменитых художников, годами пишущих в одном и том же характерном для них стиле, благодаря которому они и прославились, были бы потрясены, если бы узнали, каким мастером на все руки вынужден стать бедный художник, прежде чем начнет зарабатывать себе на хлеб насущный.

Картину Корреджо, которую мне заказали скопировать, одолжил монахиням один состоятельный джентльмен-католик, который считал ее жемчужиной своей коллекции и до сих пор не решался выпустить из рук. Мою копию по завершении предполагалось поместить над алтарем в монастырской часовне, а вся работа над ней должна была происходить только в приемной монастыря и под неусыпным надзором кого-нибудь из насельниц. Только на таких условиях владелец Корреджо согласился на время расстаться со своим сокровищем и позволить, чтобы его копировал какой-то незнакомец. О наложенных им ограничениях, которые я в глубине души счел совершенно нелепыми и, пожалуй, даже оскорбительными — ведь меня не в чем было подозревать, — мне вполне учтиво сообщили заранее, прежде чем я согласился исполнить заказ. Мне сказали, что, если я не собираюсь следовать этим мерам предосторожности, которые обидели бы любого художника точно так же, как меня, мне не стоит и предлагать свои услуги по созданию копии, и тогда монахини обратятся к другому представителю моей профессии. Подумав сутки, я согласился с условиями — по совету жены — и тем самым избавил монахинь от хлопотливых поисков еще одного копировщика Корреджо.

Монастырь оказался расположен в очаровательном месте — тихой маленькой долине на западе Англии. Монастырская приемная, где мне предстояло писать, представляла собой большую, прекрасно освещенную залу, а в деревенской гостинице примерно в полумиле оттуда мне предоставили превосходные комнаты для ночлега. Поэтому жаловаться было не на что, по крайней мере в этом отношении. Касательно самой картины, которая была для меня следующей заботой, копировать ее оказалось, к моему удивлению, отнюдь не настолько трудно, насколько я предвидел. В вопросах искусства я мятежная душа, и мне хватает дерзости полагать, что и в картинах старых мастеров, помимо красоты, есть свои недостатки. Поэтому я наконец-то могу вынести независимое суждение по поводу Корреджо из монастыря. С технической точки зрения картина представляла собой прекрасный образец рисунка и колорита, но что касается требований высшего порядка — изысканности, возвышенности, чувства, достойных подобного сюжета, — она заслуживала копирования ничуть не больше, чем большинство заурядных творений любого не слишком удачливого современного художника. Мало того что ликам Святого семейства недоставало должной чистоты и нежности выражения — им недоставало выражения в принципе. Говорить так — чистой воды ересь, но все же драгоценный Корреджо оказался явно и недвусмысленно картиной крайне неинтересной.