Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 46)
Помимо скамей у очага и кровати, в комнате из мебели был только простой деревянный стол, на котором лежала краюха черного хлеба и нож и стоял кувшин с сидром. По стенам и на деревянной перегородке, разделявшей комнату пополам, висели старые сети, бухты каната, рваные паруса. В щелях между гнилыми стропилами и старыми досками, составлявшими пол амбара над комнатой, торчали солома и ячменные колосья.
Всю эту обстановку и обитателей лачуги — единственных оставшихся в живых членов семьи рыбака — странно и дико освещало пламя очага и еще более яркий огонь смолистой лучины, которая горела рядом, воткнутая в щель в полене. Красно-желтый свет плясал на диковатом лице старика, лежавшего напротив очага, и временами вспыхивал на фигурах девушки, Габриэля и двух девочек; вздымались и опадали огромные мрачные тени, то густея, то тая на стенах, словно видения тьмы, кишащей сверхъестественной жизнью, а густой мрак снаружи, за окном без занавесок, был словно стена непроницаемой черноты, навеки сомкнувшаяся вокруг лачуги рыбака. Ночная сцена в лачуге была столь же дикой и страшной, сколь и ночная сцена за ее стенами.
Все собравшиеся в комнате, такие разные, долго молчали и даже не смотрели друг на друга. Наконец девушка повернула голову и прошептала что-то на ухо Габриэлю.
— Перрина, что ты говоришь Габриэлю? — спросила девочка напротив, воспользовавшись случаем нарушить отчаянное молчание, которое хранили все вокруг, вдвойне отчаянное для ребенка ее возраста.
— Я напомнила ему поменять повязку на руке, — просто ответила Перрина, — и еще раз повторила, что ему нельзя больше играть в это ужасное
Старик пристально следил за разговором внука с Перриной. Нежный голос юной девушки заглушили его сиплые, замогильные стоны — раз за разом повторял старик одни и те же страшные слова:
— Утонули! Утонули! И сын, и внук — оба утонули! Оба утонули!
— Тише, дедушка, — сказал Габриэль. — Нам еще рано терять надежду. Да защитят их Господь и Пресвятая Дева! — Он посмотрел на фаянсовую статуэтку и перекрестился, остальные последовали его примеру, кроме старика.
Тот все возил руками по одеялу и повторял:
— Утонули, утонули!
— Ох, проклятое
— Молчи! — донесся сиплый голос из постели. — Крики умирающих громче шума моря, дьявол поет псалмы пронзительнее воя ветра! Молчи и слушай! Франсуа утонул! Пьер утонул! Слушай, слушай!
При этих его словах лачуга содрогнулась от яростного порыва ветра — содрогнулась до самого основания, и это заглушило все, даже оглушительный грохот волн. Задремавшая девочка проснулась и закричала от страха. Перрина, которая стояла на коленях рядом с возлюбленным и накладывала на его раненую руку свежую повязку, замерла, затрепетав с головы до ног. Габриэль взглянул в окно; он по опыту знал, какой бешеной силой обладают подчас ураганы, вроде теперешнего, дующие с моря, и горько вздохнул, пробормотав про себя: «Помоги им Господь, человек им уже не поможет!»
— Габриэль! — Голос, доносившийся из постели, звучал очень слабо и прерывисто.
Габриэль не услышал старика и не обратил на него внимания. Он пытался утешить и подбодрить девушку, сидевшую у его ног:
— Не бойся, любовь моя. — Он очень мягко и нежно поцеловал ее в лоб. — Здесь тебе ничто не грозит. Я же говорил, в такой вечер безумием было бы отпускать тебя домой в усадьбу. Когда устанешь, Перрина, можешь поспать в той комнате — поспи вместе с девочками.
— Габриэль! Братец Габриэль! — воскликнула одна из девочек. — Ой, посмотри на дедушку!
Габриэль бросился к постели. Старик с усилием сел, глаза его округлились, лицо окаменело от ужаса, руки судорожно потянулись к внуку.
— Белые Женщины! — пронзительно закричал он. — Белые Женщины! Там, в море, — могильщицы утопленников!
Дети с воплями ужаса бросились в объятия Перрины, и даже Габриэль не сдержал испуганного возгласа и отпрянул от кровати.
А старик все повторял:
— Белые Женщины! Белые Женщины! Открой дверь, Габриэль! Посмотри на запад, туда, где отлив оставил полосу сухого песка. Ты увидишь, как сияют они во тьме, ярко, словно молнии, царственные, словно ангелы, как реют они над морем, будто ветер, в длинных белых одеждах, как развеваются их седые волосы! Открой дверь, Габриэль! Ты увидишь, как они останавливаются и парят над местом, где утонули твой отец и брат, увидишь, как летят они к берегу, пока не достигнут полосы песка, увидишь, как они роют его босыми ногами и какие ужасные знаки подают они бурному морю, требуя выдать мертвецов. Открой дверь, Габриэль, — или я встану и открою ее сам, даже если это станет смертью для меня!
Габриэль побледнел, даже губы побелели, однако жестом показал, что послушается. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не дать двери захлопнуться под напором ветра, когда он выглянул наружу.
— Видишь ли ты их, внук мой Габриэль? Говори правду, скажи мне, если видишь их! — закричал старик.
— Я не вижу ничего, кроме тьмы, непроглядной тьмы, — отвечал Габриэль, отпустил дверь, и она закрылась.
— О горе, горе! — простонал его дед и в изнеможении откинулся на подушки. — Это для тебя она тьма, а для того, кому дозволено видеть, сейчас светло, словно при свете молнии! Утонули, утонули! Молись за их души, Габриэль, — ведь я вижу Белых Женщин даже отсюда, с постели, и не смею молиться за них. Сын и внук утонули, оба утонули!
Молодой человек вернулся к Перрине и детям.
— Дедушке сегодня особенно нездоровится, — прошептал он. — Идите лучше спать, а я останусь приглядеть за ним.
Услышав это, они поднялись, перекрестились перед образом Пречистой Девы, по очереди поцеловали Габриэля и, не произнося ни слова, тихонько удалились в комнатку за перегородкой. Габриэль посмотрел на деда и увидел, что тот лежит неподвижно, с закрытыми глазами, словно уже уснул. Тогда юноша подбросил в огонь поленьев и сел рядом, приготовившись бодрствовать до утра.
Полон тоски был вой ночной бури, но еще тоскливее были мысли, одолевшие Габриэля в одиночестве, мысли, омраченные и искаженные жуткими суевериями его страны и его народа. Еще со времен смерти матери ему не давало покоя убеждение, будто над их семьей тяготеет проклятие. Когда-то они процветали, у них были деньги, они получили небольшое наследство. Но фортуна благоволила им лишь временно — последовала череда поразительных внезапных несчастий, одно за другим. Потери, неудачи, бедность, наконец, нищета совсем одолели их, а характер отца окончательно испортился, и даже старинные друзья Франсуа Сарзо говорили, что его и не узнать. И теперь все невзгоды минувших лет, неумолимо знаменовавшие полнейший упадок их семьи и дома, увенчались последним, самым страшным ударом — смертью. Судьба отца и брата более не оставляла сомнений, Габриэль знал это, вслушиваясь в рев бури и размышляя над дедовскими словами, ведь он не понаслышке знал, какие опасности таит море. И эта двойная утрата постигла его именно сейчас, когда приближался день его свадьбы с Перриной, именно сейчас, когда любое несчастье было еще и дурным знамением, именно сейчас, когда его особенно трудно будет перенести! Скорбь смешалась в его душе со скверными предчувствиями, о которых он не осмеливался даже подумать, когда мысли его блуждали между настоящим и будущим, и вот, сидя у камина в одиночестве, время от времени шепча заупокойную молитву, он едва ли намеренно смешивал ее с другой молитвой, выраженной его собственными простыми словами, — молитвой за здравие живых, молитвой за девушку, чья любовь была его единственным земным сокровищем, молитвой за осиротевших детей, которым он теперь станет единственной защитой.
Долго, долго просидел он так у очага, погруженный в раздумья, и ни разу даже не посмотрел в сторону кровати, но внезапно вздрогнул, снова услышав голос деда.
— Габриэль, — прошептал старик, весь дрожа и ежась. — Габриэль, ты слышишь — на пол капает вода, то реже, то чаще, там, в изножье моей постели?
— Я ничего не слышу, дедушка, только огонь потрескивает и буря ревет за окном.
— Кап, кап, кап! Быстрее и быстрее, яснее и яснее. Возьми лучину, Габриэль, посмотри на пол, во все глаза посмотри. Там не мокро? Может быть, это дождь с небес сочится сквозь крышу?
Габриэль взял лучину дрожащими пальцами и опустился на колени на пол, чтобы осмотреть его как следует. Он вздрогнул — пол был совершенно сух; лучина упала в очаг, а Габриэль рухнул на колени перед статуей Пречистой Девы и спрятал лицо.
— Мокро ли там, на полу? Отвечай, я приказываю, — мокро ли на полу? — торопливо, едва дыша, спросил старик.
Габриэль поднялся, вернулся к постели и шепнул старику, что ни капли дождя не попало в лачугу. И тут он увидел, как лицо деда вмиг переменилось: острые черты внезапно смягчились, напряженный взгляд стал пустым, словно мертвым. Изменился и голос — он перестал быть сиплым и сварливым и теперь, когда старик снова заговорил, зазвучал на удивление тихо, размеренно и торжественно.
— А я слышу, — проговорил старик. — Кап! Кап! Быстрее и яснее прежнего. Это призрачное капанье воды — последний и наивернейший знак, что и твой отец, и твой брат погибли этой ночью, и по тому, откуда оно доносится — с изножья постели, где я лежу, — я вижу, что это предупреждение и о моей близкой смерти. Меня призывают туда, куда ушли прежде меня мой сын и внук; мой тяжкий срок в этом мире подходит к долгожданному концу. Не впускай сюда Перрину и детей, если они проснутся: они слишком молоды, им рано видеть смерть.