Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 47)

У Габриэля словно кровь свернулась в жилах от этих слов, от прикосновения к дедовской руке, когда его пронзил леденящий холод, от воя неистового ветра и от мысли, что любую помощь придется искать в нескольких милях от лачуги. Однако, несмотря на бурю, мглу и расстояние, ему и в голову не пришло, будто можно пренебречь обязанностью, о которой ему говорили с самого детства, — обязанностью приглашать священника к одру умирающих.

— Я позову Перрину, — сказал он, — она посидит с тобой, пока меня не будет.

— Стой! — закричал старик. — Стой, Габриэль, умоляю, приказываю — не бросай меня!

— Дедушка, священник… отпущение грехов…

— Ты сам мне его дашь. В такой темноте, при таком урагане кто угодно собьется с пути через вересковую пустошь. Габриэль, я умираю, я не доживу до твоего возвращения. Габриэль, ради Пречистой Девы, останься здесь, со мной, пока я не умру, минуты мои сочтены, у меня есть страшная тайна, которую я должен кому-то открыть, пока не испущу последний вздох! Поднеси ухо к моим губам, скорее, скорее!

Едва он произнес эти последние слова, как из-за перегородки послышался шорох, дверь приотворилась, на пороге появилась Перрина и испуганно заглянула в комнату. Бдительные глаза старика, подозрительные даже перед лицом смерти, уставились на нее.

— Назад! — слабым голосом воскликнул он, не успела девушка промолвить и слова. — Назад! Габриэль, прогони ее назад и задвинь засов на двери, если она сама ее не закроет!

— Милая Перрина! Иди в спальню и не пускай сюда девочек, пусть не беспокоят нас, — попросил Габриэль. — Иначе ему станет только хуже, вы здесь ничем не поможете!

Перрина безмолвно повиновалась и снова закрыла дверь.

Старик стиснул руку Габриэля и повторил:

— Скорей, скорей! Поднеси ухо к моим губам!

Габриэль услышал, как Перрина говорит девочкам (обе не спали): «Помолимся за дедушку». И когда он опустился на колени у постели, до него донеслись нежные детские голоски младших сестер и приглушенный мягкий голос девушки, которая учила их молитве, и это поистине ангельское пение перемешалось с величественным гулом моря и ветра и в своей чистоте, безмятежной и ужасной, заглушало сиплый, задыхающийся шепот умирающего.

— Я поклялся никому не рассказывать, Габриэль, — наклонись пониже! Я слаб, а в той комнате не должны расслышать ни слова, я ведь поклялся никому не рассказывать, но смерть позволяет нарушать подобные обеты. Слушай — и ни слова не упусти из того, что я говорю! Не отводи глаз, не смотри в комнату — она навеки осквернена кровавым следом моего преступления! Тише, тише, тише! Дай мне сказать. Теперь, когда твой отец умер, я не могу унести с собой в могилу эту отвратительную тайну. Вспомни, Габриэль, постарайся вспомнить те времена, когда я еще не был прикован к постели, десять лет назад и раньше… Вот что! Это было месяца за полтора до смерти твоей матери, так тебе легче будет вспомнить. И ты, и все остальные дети были тогда в той комнате, с матерью, и, наверное, спали. Был вечер, не очень поздний, всего-то часов девять. Мы с твоим отцом стояли у двери и смотрели на вереск при луне. Твой отец тогда до того обнищал, что ему пришлось продать лодку, а никто из соседей не желал брать его с собой в море — никто из соседей не любил твоего отца. Так вот, тут мы увидели, как к нам направляется незнакомец, человек очень молодой, с ранцем за плечами. По виду — настоящий знатный господин, хотя одетый бедно. Он подошел к нам и сказал, что смертельно устал и уже не попадет в город до ночи, и попросил пустить к себе переночевать. И твой отец сказал: да, если только тот не будет шуметь, поскольку его жена больна, а дети спят. Молодой человек ответил, что и сам хочет только поспать у огня. Мы не могли дать ему ничего, кроме черного хлеба. У него с собой были припасы получше, и он открыл свой ранец и достал их, и… Габриэль! В глазах темнеет… дай попить! Что-нибудь попить, у меня в горле пересохло.

Габриэль, смертельно бледный, молча налил в чашку сидра из кувшина на столе и дал старику. Сидр — не самое сильное укрепляющее средство, однако на старика он подействовал мгновенно. Тусклые глаза заблестели, и он продолжил тем же шепотом:

— Он, похоже, торопился вытащить еду из ранца и уронил на пол кое-какие мелочи. В числе прочего был бумажник, который твой отец поднял с пола и вернул молодому человеку, и тот убрал его в карман сюртука, а с одной стороны в бумажнике была прореха, и в ней виднелись банкноты. Я их видел, и твой отец тоже (не отодвигайся, Габриэль, нагнись поближе, нечего мною брезговать). Коротко говоря, он поделился с нами едой — по-честному, — а потом сунул руку в карман и дал мне четыре или пять ливров, после чего улегся у огня спать. Едва он закрыл глаза, как твой отец посмотрел на меня, и взгляд его мне не понравился. Твой отец уже некоторое время вел себя с нами очень резко, а все от отчаяния — его огорчала и наша бедность, и болезнь вашей матери, и что вы, детишки, день-деньской плакали и просили поесть. Поэтому, когда он велел мне пойти и купить дров, хлеба и вина на полученные деньги, мне отчего-то не захотелось оставлять его один на один с незнакомцем, поэтому я отговорился — сказал, мол, уже поздно и сегодня в деревне ничего не купишь (истинная правда). Но твой отец рассердился и велел мне пойти и сделать, как велено, а если лавка закрыта, стучать, пока не откроют. И я пошел, поскольку страшно боялся твоего отца, да, впрочем, и все мы тогда боялись его, но так и не сумел заставить себя далеко отойти от дома — боялся, вдруг что-то случится, хотя и не осмеливался прямо думать об этом. Сам не зная зачем, минут через десять я подкрался к лачуге на цыпочках, заглянул в окно и увидел… Господи, помилуй его, Господи, помилуй меня! Я увидел… я… Дай мне еще попить, Габриэль, я опять не могу говорить — дай попить!

Голоса в соседней комнате утихли, но в последовавшей тишине Габриэль услышал, как сестры целуют Перрину и желают ей спокойной ночи. Все три ложились спать.

— Молись, Габриэль, и научи своих детей молиться, чтобы отец твой обрел прощение там, куда ушел. Я видел его так же ясно, как тебя сейчас, — он стоял на коленях рядом со спящим, и в руке у него был нож. Он вытащил бумажник с деньгами из кармана незнакомца. Хотел взять его себе — но на миг замер и задумался. Думаю — о нет, нет, я уверен! — он сомневался, уверен, он хотел положить бумажник на место, но именно в то мгновение незнакомец пошевелился и приподнялся на локте, словно просыпался. Тогда твой отец не мог больше противиться дьявольскому искушению, и я увидел, как он занес руку с ножом, но больше не увидел ничего. Я не мог смотреть в окно, не мог ни отойти, ни закричать, так и стоял, повернувшись к дому спиной, и дрожал с головы до ног, хотя стояло жаркое лето, и не слышал никаких криков в комнате позади — не слышал ни шороха. От страха я потерял счет времени и не знал, сколько простоял там, пока скрип открывающейся двери дома не заставил меня обернуться, и тогда я увидел перед собой в желтом свете луны твоего отца, державшего на руках окровавленное тело бедняги, который разделил с нами свой хлеб и спал у нашего очага. Тише, тише! Не надо стонать, не надо так плакать! Только в подушку. Тише! Ты же разбудишь всех в соседней комнате!

— Габриэль, Габриэль! — воскликнул голос за занавеской. — Что случилось? Габриэль! Впусти меня, позволь побыть с тобой!

— Нет, нет! — Старик собрал последние силы, пытаясь перекричать ветер, который именно теперь завыл громче прежнего. — Останьтесь там, ничего не говорите, не выходите — я вам приказываю! Габриэль! — Голос его понизился до слабого шепота. — Приподними меня в постели, ты должен дослушать все до конца, приподними меня, я задыхаюсь, мне трудно говорить. Нагнись ко мне и слушай, я уже мало что смогу сказать. О чем же я? А, о твоем отце! Он пригрозил убить меня, если я не поклянусь хранить все в тайне, и я поклялся, испугавшись за свою жизнь. Он заставил меня помочь нести тело — мы пронесли его через всю пустошь — о ужас, о ужас! И луна ярко сияла (приподними меня еще, Габриэль). Ты знаешь валуны за пустошью — языческое капище; знаешь пещеру под валунами, ее еще зовут Купеческий стол; там было достаточно места, чтобы положить его туда и спрятать, а потом мы бросились обратно в лачугу. С тех пор я не осмеливался приближаться к этому месту, о нет, и твой отец тоже! (Повыше, Габриэль! Я опять задыхаюсь!) Бумажник и ранец мы сожгли и даже не узнали, как звали незнакомца, а деньги оставили себе и потратили. (Да ты меня не поднимаешь, ты не слушаешь!) Когда вы с матерью спросили, откуда деньги, твой отец сказал: это наследство. (Габриэль, мне больно, ты меня всего растрясешь, не надо так рыдать!) Они навлекли на нас проклятие, эти деньги, и из-за этого проклятия утонули твой отец и брат, и это проклятие убивает меня сейчас, но я исповедался в грехах — скажи священнику, что я исповедался перед смертью. Не пускай ее, не пускай Перрину! Я слышу, она встает с постели. Ради бога, забери его кости из-под Купеческого стола, похорони их — и скажи священнику (подними меня повыше, подними, помоги встать на колени), если бы твой отец был жив, он убил бы меня, но все равно скажи священнику — ради грешной моей души — пусть помолится, и… не забудь про Купеческий стол, надо похоронить, надо молиться, надо всегда молиться за…