Уэда Акинари – Заметки отважные и малодушные (страница 2)

Среди этого моря документальной литературы «Заметки» Акинари выделяются артикулированным желанием заявить об уникальности собственной личности, жизненного опыта и взглядов, отстоять право думать и писать по-своему. В самом начале «Заметок» (Отрывок 4) Акинари рассказал, как его критиковали за «выпячивание своего я» в научном труде, и написал, что я, то есть оригинальность взгляда, – это и есть талант. В сословном обществе, стабильность которого держалась на идее лояльности и конфуцианской этике (почтение и повиновение старшим по возрасту и положению), представления о ценности личности, об индивидуальном таланте, стали распространяться как раз среди людей поколения Акинари. В середине XVIII в. в Японии приобрели популярность картины и книги китайской художественно-философской школы Вэньжэнь-хуа (яп. бундзинга), проповедовавшей единство жизни и творческого самовыражения, предъявлявшей этические требования к художнику, отвергавшей «продажность» и «ремесленную» узость в творчестве. Уэда Акинари сегодня считается ярким примером человека, принявшего для себя эти идеи, во многом опиравшиеся на даосскую философию и буддизм школы чань (яп. дзэн). Мы находим в «Заметках отважных и малодушных» множество тому свидетельств, но само слово бундзин, которым в Японии обозначают художников и литераторов, подражавших китайской модели творческой личности, Акинари употребил в свойственной ему критической манере, высмеивая других бундзинов за «книжность» и незнание живой природы: «Не могут по виду определить ни травинки, ни цветка» (Отрывок 139).

В «Заметках» Акинари есть отрывки автобиографического содержания (5, 69, 98), есть упоминания об отдельных эпизодах из собственной жизни, но будет уместным кратко изложить здесь основные этапы судьбы писателя, тесно связанные с творчеством. Низкое происхождение, мистическое исцеление от смертельной болезни, увечье, не позволившее достичь совершенства в живописи и каллиграфии, разорение из-за пожара – всё это переживалось писателем как судьбоносные события. Уэда Акинари родился в квартале любви Сонэдзаки в самом сердце Осаки. Мы не знаем, как там оказалась его мать и какой работой занималась, но это изначально ставило ребёнка в уязвимое положение. Имя матери было Мацуо Осаки, она родилась в преуспевающей крестьянской семье в деревне Хиномура (в нынешней префектуре Нара). Возможно, её отправили в квартал любви в наказание. Есть версия, что отцом Акинари был отпрыск аристократического рода Кобори, которого за беспутство семья «сослала» из столицы Эдо на вотчинные земли – владения семьи Кобори распространялись на деревню Хиномура и соседнюю с ней деревню Нагара. Юношу поселили в доме старосты деревни Нагара, родного дяди матери Акинари. Этот юноша, Кобори Самон Масацугу, умер семнадцати лет от роду в 1733 г., за несколько месяцев до рождения Акинари. Если Акинари был его сыном, то он прямой потомок знаменитого мастера чайной церемонии и садового искусства Кобори Энсю (1579–1647), но это всего лишь предположение. Акинари никогда об отце не писал, с родной матерью и её деревенскими родственниками лишь однажды встретился в зрелом возрасте, и всю жизнь страдал от насмешливого прозвища «Отпрыск чайного дома».

В четыре года Акинари был усыновлён осакским горожанином с самурайскими корнями, которого звали Уэда Москэ. Фамилия Уэда досталась писателю от этого человека, владельца лавки «Симая», торговавшей бумагой и маслом. В пятилетнем возрасте ребёнок чуть не умер от ветряной оспы и потерял приемную мать – жена Уэды Москэ скончалась от болезни. Любящей матерью на долгие годы стала для Акинари вторая жена Уэды Москэ. Хотя оспа изувечила пальцы на обеих руках мальчика, жизнь ему была сохранена – по милости божества храма Касима Инари, как считал приёмный отец. До последних дней Акинари сохранял дружбу с настоятелями этого храма бога Инари, чьим посланником считается лисица. В лисьи чары Акинари искренне верил и всю жизнь спорил с отрицавшими мистику учёными-конфуцианцами, тем более что в храме Касима Инари он нередко бывал свидетелем впечатляющих сеансов экзорцизма. Как видно из «Заметок», Акинари под словом «лиса» подразумевал не только конкретный зоологический вид, он называл так всех низших богов и духов народного синтоизма и имел оригинальный взгляд на их природу, не знающую этических императивов.

Почти наверняка можно сказать, что Акинари учился в конфуцианской школе для осакских горожан Кайтокудо. Он довольно фамильярно отзывается о связанных с этой школой людях, учителях и учениках, таких как Миякэ Сэкиан, Гои Рансю, Накаи Тикудзан, Накаи Рикэн (см. Отрывки 25, 26, 29). Конфуцианская этика лежала в основе идеологии и образования в Японии XVII–XIX вв., а китайские классические книги служили также для обучения иероглифике и китайскому письменному стилю камбун. Китайскую поэзию и литературную классику Акинари знал хорошо, и в отличие от современников-японофилов, считавших китайское культурное влияние пагубным для «японского духа», признавал благотворные плоды этого влияния.

Как и многие в его время, Акинари с юных лет слагал трёхстишия хайку, позже стал изучать и правила сложения пятистиший вака (Отрывок 5), установленные многими веками ранее в придворной среде. Однако жизнь требовала от него других умений – нужно было заниматься делами лавки «Симая». В двадцать семь лет Акинари женился, а через год принял на себя ответственность за семейное дело и домочадцев (приёмная мать и жена Тама, детей у Акинари не было).

Торговля в лавке оставляла время для сочинительства: в 1766 г. тридцатитрехлётний автор издал свой первый сборник рассказов о горожанах «Навострившие уши во все стороны обезьяны мира сего» («Сёдо кикимими сэкэндзару»). Через год вышел следующий сборник «Нравы современных содержанок» («Сэкэн тэкакэ катаги») об отношениях между мужчинами и женщинами. На последней странице книги был анонс ещё двух сборников рассказов того же автора. Однако следующая книга, знаменитый сборник «Луна в тумане» («Угэцу моногатари», 1776), появилась только через девять лет.

Автор беллетристики в те годы не мог прокормиться только сочинительством, и когда в результате большого пожара 1771 г. сгорел магазин и всё имущество Акинари (возможно, и рукописи книги), ему пришлось думать о средствах к существованию. Он начал изучать медицину у знатока китайского языка и автора адаптаций китайских фантастических новелл по имени Цуга Тэйсё (1718–1794?)[11]. Возможно, что ещё до пожара Акинари учился у него китайскому языку, питая интерес к проникавшей с материка литературе на разговорном языке байхуа. Потеря отцовского магазина совпала с творческим кризисом, который Акинари испытывал, не находя удовлетворения в создаваемых им рассказах о нравах современников. В начале 1770-х гг. Акинари открыл для себя мир средневековых японских повестей и романов, созданных аристократами IX–XIII вв. В эпоху ксилографической печати горожане тоже могли читать эти произведения, а филологи так называемой «Школы национальной науки» (по-японски кокугаку), проделали огромную комментаторскую работу, чтобы сделать это наследие понятным и доступным своим современникам. В тридцать восемь лет Акинари начал изучать основы «национальной науки» под руководством филолога Като Умаки (1721–1777), одного из четырёх «столпов», то есть лучших учеников, основоположника кокугаку – Камо-но Мабути (1697–1769). В это время и появился псевдоним Акинари, которым начинающий филолог подписывал свои труды и который в настоящее время стал главным из множества имён этого автора. Тогда же, в 1773 г., Акинари стал подписывать стихи псевдонимом Мутё. Новые имена маркировали начало новой карьеры и образа жизни: Акинари поселился в деревне Касима вблизи от храма бога Инари и, занимаясь врачебной практикой, отдавал свободное время филологическим штудиям и литературному творчеству.

Самое полное на сегодня собрание сочинений Акинари состоит из двенадцати томов, из которых шесть томов содержат его работы по японской филологии. Представить себе хотя бы приблизительно, какие проблемы его занимали, можно по тем фрагментам «Заметок», которые посвящены поэзии и древней японской истории, но стиль и интонации серьёзных филологических работ, конечно же, отличаются от эмоционального и порой сниженного, шутливого тона «Заметок». Пиком в карьере Акинари-филолога стал научный спор с Мотоори Норинагой (1730–1801), выдающимся филологом школы кокугаку, разгоревшийся в 1786–87 гг.[12] Об этом споре рассказано в «Заметках» (Отрывки 5, 101), он касался как частных вопросов фонетики древнего японского языка, так и самого подхода к древнейшим японским текстам, таким как свод мифов и исторических хроник «Кодзики» (712). Мотоори Норинага считал содержание памятника «Кодзики» безусловной истиной, что привело его к выводам о превосходстве японских богов и «японского духа», а филологический анализ стал для него инструментом для националистических построений. Акинари осознавал рукотворность любого текста, в том числе и древнейших хроник, и относился к их содержанию критически. Мотоори Норинага остался в истории как ведущий филолог школы кокугаку, чьи теории в конце XIX в. легли в основание идеологии Японской империи под властью государя Мэйдзи, а Уэда Акинари – как представитель боковой ветви той же школы, сосредоточенный на проблемах словесности как таковой (стиховедение, соотношение разговорного и письменного языка, комментирование отдельных произведений).