Уэда Акинари – Заметки отважные и малодушные (страница 3)

После переезда в Киото жизнь Акинари была заполнена литературным трудом и общением с друзьями, поэтами и художниками. Он всерьёз занялся теорией и практикой входившего в моду чайного действа с использованием сэнтя – листового зелёного чая, который называли «чаем интеллектуалов бундзинов». Через четыре года после переезда в столицу умерла жена писателя, от горя он полностью ослеп, и последние двенадцать лет жизни отчаянно боролся за восстановление зрения, чтобы читать и писать. Его по-прежнему волновали судьбы поэтов и властителей, роль человеческих страстей и случая в большой политике и истории, таинственный мир за чертой видимого и осязаемого – стихия народных верований. Обо всём этом он писал не только в филологических работах и документальной прозе, но и в рассказах. Сборник из десяти историй «Сказки весеннего дождя» («Харусамэ моногатари», 1809) был закончен уже после «Заметок отважных и малодушных». После смерти Акинари части его затерялись, и в полном виде он обнаружился лишь после Второй мировой войны, вновь заставив пересмотреть вклад писателя в развитие японской литературы и обратить пристальное внимание на его «последние заветы» – «Заметки отважные и малодушные».

Заметки отважные и малодушные

В столице многие про себя говорят, что они поэты, слагают японские песни вака. Все они подражатели, но даже в подражании неумелы.

– Делайте, как я, – говорят так называемые наставники, – старайтесь копировать приёмы тюнагона Кёгоку[13]. А ведь эти наставники не могут не знать о веке Цураюки и Мицунэ[14]. В свою очередь, Цураюки и Тадаминэ[15] высоко ставили Хитомаро[16]. Пристрастия есть даже в досужем стихотворстве, это мешает.

Роан[17] говорил мне:

– Живёшь, никаким делом не занимаясь, баловство это. Исправляй чужие стихи, заводи знакомства…

– Не знаю, что следует поправлять в чужих стихах, – ответил я ему.

– Пустяки, просто трудись ради того, чтобы глупых сделать умными, – сказал он.

– Нет-нет, кто не родился для этого поприща, пусть уж останется глупым. Даже люди, которые отлично усвоили унаследованное от отцов ремесло, глупеют, обучаясь тому, к чему у них нет дара.

На это Роан ничего не ответил.

Кокэй[18] сказал:

– Поэтические «состязания мастеров»[19] давно уже не проводятся. Давай мы с тобой сразимся в сочинительстве!

– Сочинять стихи не трудно, но в наше время следует это назвать «состязанием торговцев»[20], – ответил я, и он умолк.

Когда я написал, что (в старину) не было правил использования азбуки[21], Наоми[22] отдал это вырезать на досках и напечатать. Старец Харуми из Эдо[23] заметил: «В некоторых местах автор в научном труде выпячивает своё я».

Отвечу так: я – это талант, только другими словами. Когда Яо уступил Шуню Поднебесную[24] – это было его эгоистичное я. Тан-ван говорил: «Из трёх углов сети выпускаю, в один угол добываю»[25], – вот откуда пошёл эгоизм. По воцарении в Поднебесной династии Чжоу, род Цзи основал сорок два царства, а потомкам (поверженного) рода Инь позволил основать одно лишь царство Сун – мудрые государи древности тоже действовали эгоистично[26]. Суть их эгоизма в отговорках: силой отнимали трон, а представляли это как отречение.

Вряд ли стоящее это занятие – толковать старые книги. Но мир наш существует уже давно, слова менялись, разными иероглифами передавали один и тот же слог, и по смыслу иероглифы использовали в разных значениях – вот люди и сравнивают, строят предположения, это обычное дело. И я в своей работе высказал то, что было в мыслях. Тао Юань-мин говорил: «После того, как усвоишь общий смысл написанного в книге, узнать ещё что-либо невозможно, так это и следует оставить»[27]. О том же и история, как он поглаживал кото без струн, говоря: «От одного вида весело»[28]. Тут есть резон.

Я, старый, думаю, что кое-кому моя теория пришлась не по нраву, вот он и говорит всякое, мол, я с ума сошёл[29]. Отвечу ему так:

Смёл пожар Большого Будду, Рухнули опоры. Муравьи, что неустанно Там точили ходы, Ныне развелись повсюду[30].

Хань Юй говорил: «Думай не столько о хвале до, сколько о хуле после»[31], – но и хвала, и хула зависят от личных пристрастий.

В молодые годы, вслед за другими, я считал очень занимательными стихи, которые зовутся хайку[32], высоко их ценил. Да и после того, как стал учиться слагать пятистишия вака[33], время от времени забавлялся сочинением хайку. Я смиренно думал, что пятистишия очень трудны и мне не по силам, но когда по совету людей обратился к одному тюнагону[34], он отметил в моих стихах удачные места. Я порой спрашивал его о том, что было непонятно, а он говорил: «Дотошный вы человек! Ладно, подумаем».

В конце концов ответа не было, и, ощущая своё бессилие, я собрал и прочел труды Кэйтю[35], толкующие старые слова. И всё же, неясные места ещё оставались. Я чудом свёл знакомство с учителем Фудзивара-но Умаки[36] из Эдо, и он подробно разъяснил все мои сомнения. Однако когда мне было лет сорок пять, этот наставник получил назначение на службу в столицу (Киото), отправился туда и вскоре скончался. Ему было за пятьдесят.

Я очень горевал о нём, но так случилось, что сам я в то время взялся за ремесло лекаря, каждый день разъезжал из конца в конец, и уже не думал искать опять хорошего учителя. В возрасте от сорока трёх до пятидесяти пяти я много и старательно трудился[37]. Это не было ремесло, которому я обучался с детства, и в конце концов я заболел, а чтобы набраться сил, поселился в деревне, в уединении. Свободного времени было много, и снова вспомнилось прежнее. На старости лет я продвигался в науке (с трудом), как «рыба на исходе пути в тысячу ли»[38], к тому же не всегда был согласен с тем, что говорили мне мои учителя. Я обратился к книгам и многое для себя извлёк, а то, что непонятно, откладывал в сторону, как учит Тао Юань-мин.

Один человек сказал: «Биться над тем, что непостижимо, – это не учёность, а невежество»[39]. Воистину так, за неясные места я не берусь. Но есть человек, который силится растолковать старые слова. К нему приходит много учеников, и всех их он именует «детьми». Конечно, у него много вольных толкований. Говорю про человека из провинции Исэ[40]. Считается, что, опираясь на «Кодзики», он сумел постичь древность[41]. Я, старик, злословлю:

Хоть и чушь городит он, Но учеников – подайте! Люди говорят недаром: Толкователь-побирушка Кодзики Дэмбэй[42].

Сказано: «Самоучка ограничен»[43]. Но если в начале обучения я следовал за наставником, то потом уже не беспокоился, как бы не остаться самоучкой, а в одиночестве размышлял у окна, до боли в глазах вперивши взор в книги. Называется ли это «выставлять своё я», или как-нибудь иначе, но только так я узнал большую часть непонятного.

Мабути[44] будто бы сказал: «Когда уподобляют сакуру облаку или называют её снегом, это не режет слух только у одного-двух искусных мастеров». Но ведь даже приверженцу Учения монаху Сайгё[45] сакура виделась облаком, облако – сакурой, а когда он три года провёл в горах Ёсино, то во множестве стихотворений восклицал: «Ах, облако!»[46] Я, старый, так скажу: одни песни этого монаха о суетном, другие вознеслись над суетой, но в мире лишь суетные песни известны повсюду. Да и не только с песнями так, в любом учении и в искусстве полно таких вещей, как «соловей и слива», «Додзёдзи» и «Мива»[47].

Вот уже пятнадцать лет я живу постояльцем в столице[48]. Хоть и для себя пишу, нельзя обойти вниманием здешнюю старину. За тысячу лет даже здесь, в оплоте императора, знали и расцвет, и упадок. В подражание строениям города Нара[49], здесь одно подле другого стояли два дворцовых здания: то, в котором император обычно соизволял пребывать, и так называемый Тёдоин[50], где совершались важные государственные дела и церемонии. Если выйти из дворцовых ворот, то к югу вёл проспект, называемый Судзаку Одзи, ширина его была восемнадцать дзё[51]. В самом городе дороги, по которым проезжал император, были шириной восемь дзё, прочие – четыре дзё. Пожалуй, там, где ширина была восемнадцать дзё, противоположная сторона улицы виднелась как в тумане.

В правление императора Мураками от пожара четвёртого года эры Тэнтоку[52] сгорел ведь не только дворец, но и драгоценное хранилище манускриптов погибло без следа. Вот говорят: «История страны»[53], – а ведь рукописи нет. То, что имеется, состоит из отрывков, есть и добавления. Один человек со знанием дела утверждал: «Хоть и говорят, что зеркало и меч не пострадали от огня, но есть доказательства, что они уничтожены»[54].

После смут годов Хогэн и Хэйдзи[55] многое переменилось. Пребывавший в Камакуре великий сёгун получил под начало Ведомство наказания смутьянов[56]. Его наместников стали посылать из Камакуры в провинции, они действовали помимо губернаторов – власть губернаторов якобы ослабела. Таким образом, влияние императорской столицы упало[57]. Однако (сёгун) хоть и захватил власть, но не заступил на место (императора), поэтому от эпохи богов и до сего дня вот уже более ста поколений императоров непрерывно сменяют друг друга. Во всяком случае, это внушает почтение.

Считают, что поэзия – это непременно искусство высокородных, но в старину было не так. Велики были притязания государя Го-Дайго[58], втайне замыслил он низвергнуть Камакурского правителя, но слух об этом просочился наружу. Нашёлся человек, который донёс это Ходзё. Тогда стали допытываться у людей, знавших, что здесь правда, а что ложь, и среди прочих схватили господина Рэйдзэя[59].