Уэда Акинари – Заметки отважные и малодушные (страница 4)
– Сейчас же признавайся! – так допрашивали его, и он ответил:
Тогда его отпустили и позволили вернуться в столицу. Но каков же смысл этой песни? Ведь придворный, высок ли его чин или низок, едва ли сумеет посвятить себя лишь делам, далёким от житейской суеты. Те, кто мог поверить, что его не в чем упрекнуть, должны были в конце концов погибнуть[61].
В те же годы случилось, что после низвержения властителей из Рокухары[62] схватили всех людей сёгуна, на чьей совести был замок Тихая[63], и в Рокудзё, в долине реки, поставили их в ряд, чтобы всем снести головы. Тогда воин из самых низкорождённых, по имени, кажется, Сакаи, сложил такую песню:
Тут уж, действительно, было над чем пролить слёзы.
Или взять случай с Минамото Ёсииэ, когда он покарал супостатов в Муцу и возвращался в столицу[65]. Сидя на ступенях лестницы, он вёл рассказ о ратных делах, и когда это услышал почтенный наставник Госоцу[66], то будто бы заметил: «Бравый вояка, но не учён». Так что даже чернь способна слагать прекрасные песни, лишь бы была к этому душевная склонность. И ведь в других делах тоже так, ничуть не иначе.
Вознесшиеся в славе воины тоже в конце концов погибают. Ода Нобунага[67] счёл, что было ошибкой чересчур приблизить Акэти Мицухидэ[68], и приказал Ранмаро[69] строго его наказать. Акэти увидел в этом несправедливость, вознегодовал, замыслил предательство и вынудил (Нобунагу) к самоубийству. В книге «Су шу»[70] говорится: «Опасно стыдить того, кто вам служит», – и это очень подходит в случае с Нобунагой.
Величие Тоётоми[71] поначалу не было явлено в больших амбициях. Когда он с почтением явился перед правителем Нобунагой и просил взять его на службу, то на вопрос о родовом имени назвался именем Киносита, произведённым из имени прежнего сюзерена – Мацусита[72]. А когда его сделали удельным князем, он сменил имя на Хасиба, из зависти к Сибате и Ниве[73]. Мог ли он знать, что Нива будет понижен, а Сибата будет принуждён покончить с собой…
Человек, которого я называю «конфуцианцем», очень упрям, только и твердит: «Привидений не бывает», – он заставляет меня, старика, стыдиться написанной когда-то повести о привидениях[74]. Он мне заявил: «Что касается лис-оборотней, то человек не в себе чего только не наговорит. Такой может вдруг изречь: я лиса, родом оттуда и оттуда… Но разве на самом деле этот человек – оборотень?»
Конфуцианцы застряли на своём «пути» и запутались в рассуждениях.
Мне часто доводилось видеть, как людей морочат лисы и барсуки. Лисы, или кто бы ни были эти твари, могущественнее людей, их происхождение – небесное. Натура их такова, что для них нет хорошего и плохого, правды и лжи: что хорошо для меня – поощряю, что для меня плохо – прокляну. Даже волки порой платят добром за добро, это записано и в «Нихонги», в начале свитка Киммэя[75]. Про богов
Уроженец Исэ Мурата Дотэцу проживал в Осаке и обучался там медицине. Однажды он заболел от «напасти небесной»[79] и терпел невыносимые страдания. Приходили все наши врачи[80], но вылечить его не смогли. Из родных мест Дотэцу приехал человек, которого он называл старшим братом. После того, как этот человек поблагодарил моих сотоварищей, он сказал:
– Теперь удалитесь, – и все ушли.
Старший брат сказал Дотэцу:
– Ты уже давно в Киото и Осаке изучаешь медицину, но истинного искусства врачевания постичь не смог. Говорю тебе: врачи не помогут! Ты должен доверить свою судьбу старшему брату.
С этими словами он уложил больного в постель, раздел донага и неторопливо обмахивал веером, время от времени вливая ему в рот жидкий рисовый отвар с медвежьей печенью[81]. Примерно через двенадцать дней температура у больного немного снизилась, и он стал принимать пищу. Наконец, он совсем поправился и вернулся с братом на родину. В родном селе под названием Ока, от врача по имени, кажется, Цурута, брат воспринял систему «лёгкая пища, лёгкая одежда»[82]. Говорят, что люди, которые живут в этой деревне и окрест, не болеют. Это истинный мудрец в медицине. Его учение гласит: «Что бы ни сочли мы достаточным, это всегда больше, чем достаточно». Так оно и есть, но я, старый, бурчу себе под нос:
– Всё же летом одежда не должна быть лёгкой. Однослойные одежды можно надевать только летними ночами, после часа Обезьяны[83].
Ян Чжу[84] говорил:
– Сто лет – предел долголетия. Столетнего возраста не достигает и один из тысячи. Но пусть даже прожито сто лет – половина срока приходится на младенчество и старость. Во время ночного сна и днём, впадая в забытьё, проводят ещё половину от половинного срока. Если подсчитать, в десятке с небольшим лет[85], которые есть в распоряжении человека, не найдётся и единого часа без огорчений, пусть малых.
Чжуан-цзы говорил:
– Жизнь имеет пределы, познание пределов не имеет. Стремиться к беспредельному, будучи в пределах, – опасно[86].
Стремление людей нажиться на своей славе – недуг нашей мирной эпохи. Таких людей нынче множество, во всех искусствах и учениях у них кипит работа. Можно назвать это издержками политики замирения[87].
Вот говорят: «Мудрецы… Будды…» А ведь они тоже знавали и удачи, и неудачи. Конфуций бубнил: «Сяду на плот и поплыву по морю…»[88] Но даже если бы он приплыл в нашу страну, на сердце легче не стало бы: ему бы не дали развернуться, ведь место на рынке уже занял Шакья Муни[89]. Семеро будд[90] – это будды Хосё, Тахо, Мёсики, Кохакусин, Рифуи, Канроо, Амида. Шестеро будд пребывают в бедности и лишениях, среди них только будда изобильных сокровищ Тахо держит маленькую лавочку и может прокормиться[91]. А что до остальной пятёрки – и имена-то редко услышишь. Так неужели в счастье и несчастье, в успехе и неуспехе они выше людей?
Как почитаешь свиток о милосердии Каннон[92], так выходит, что ни случись – она выручит. Божественная милость, прямо как у христианского Царя небесного![93]
Если считать, что золото человеку враг, то сердцу нет покоя. Но если просто относиться к деньгам бережно и аккуратно, ничего страшного не случится.
Не в былые времена, но и не теперь, в гавани Сакаи, что в провинции Идзуми, где «ни ветра, ни волн нет в заливе Тину»[94], издавна проживал богатый человек по имени Цукумо Хатиэмон. Из стариков у него осталась одна мать, и не было такого, чего бы он не сделал для её удовольствия. Будь он беден, власти бы его наградили за такое поведение, дали бы десять серебряных монет, а он бы должен был нарядиться в
Весной светает рано, солнечные лучи пронизывают бумажные перегородки
– Погода сегодня на редкость. Хорошо бы отправиться в Сумиёси и Тэннодзи, а пообедаете в чайном доме «Росюнан», как обычно[96].
Матушка, как всегда приветливо, осведомляется:
– И ты со мной?
А сын на это:
– Хотел бы сопровождать вас, да отец жены обещал заглянуть к нам по пути в Кисю – вдруг пожалует? Сегодня я не могу вас сопровождать. А вот и паланкин готов! – Он вскакивает с места, чтобы достать ларчик с чайной утварью и сладости в дорогу. Сопровождают матушку две служанки, приказчик и мальчик из лавки. Сын прощается с ней у ворот.
Она была ему не родная мать, и происхождение её, похоже, не было низким. Она преданно служила прежнему хозяину дома, разделила и тоску его одиноких ночей, хотя своих детей не родила. Точно родная мать она заботилась о нынешнем хозяине, но и сама день и ночь радовалась: «Удостоилась я почтительного сына!» Смышлёные внуки ластились к ней, точно котята. Каждый день заходил врач, который их пользовал, Модзу Сюнтаку:
– Чайку выпьем? Разрешите налить вам ещё?
У него была превосходная манера вести чайную церемонию. Отец жены этого Сюнтаку, китаец Чжан Жуйту[97], приплыл к сим берегам от смут эпохи Мин, и пока гостил, родилась у него дочь. Она унаследовала отцовские дарования, почерк и слог её были столь же изящны, как у Ли и Вана[98], и она зарабатывала на жизнь тем, что давала уроки. Учеников у неё было множество, что детей, что взрослых, да и собственный её ребёнок, что называется, «щебетал как воробьи на крыше училища Кангакуин»[99].
Однажды матушка возвращалась из храма Тэннодзи, по дороге собирая у подножия гор травы патринии, кровохлёбки и темеды. У моста Яматобаси за паланкином пошла какая-то беднячка с младенцем у груди, она протянула слуге бумагу – видимо, прошение. Слуга удивился, но принял, а когда прибыли домой, сразу отдал старой госпоже – мол, вот какое дело. После трапезы госпожа велела открыть заднюю дверь и вышла в сопровождении служанки: