Тюрина Татьяна – Необычный человек (страница 3)

…

Зима. В комнате под столом тихо сидят две девочки, свет выключен, за окнами идет снег, на елке мерцает гирлянда, отбрасывая причудливые тени на пол и на стены.

ХХ

Появившись в его пространстве, Таня, словно, сбила его с ног. Это было – как заново учится ходить и говорить, заново учиться дышать. По-старому было уже невозможно, потому что теперь – не весь, но большая часть его четко выстроенного мира проходила через нее, отражалась в ней, бликуя новыми красками, играя оттенками. Когда Таня ушла, он сначала даже не заметил этого. Расстояние, на котором она находилась от него не имело принципиального значения, здесь она или там, на Памире он или тут, в Москве. Таня вошла в его жизнь навсегда, и этом была какая – то особого рода обречённость, и в то же время, появление какой-то постоянной величины, в некотором смысле, успокоило его и стало еще одним фактором заземления.

Ему казалось, что он знает про нее все, ведь она всегда была словно внутри него. но со временем, он стал понимать – то, что она хочет скрыть от него, навсегда останется для него тайной.

Обратного пути не было, в этом он был уверен практически сразу, когда увидел ее впервые, и в этом осознании не было свободы – это было новое. Он словно терял что – то важное и ключевое, однако новый эксперимент по имени ТАНЯ захватил всю его суть, и он вошел в него с трепетом, радостью и неведомым пока еще ему ощущением, которому он не мог придумать названия. Это было похоже на страх потерять счастье, которого у тебя еще нет, или уже нет. Никогда раньше он не заходил так далеко. Внутри появился вопросы, на которые у него пока не было ответа. Что же для него более ценное – то что он приобрел или то, что должен потерять? То что уже потерял или то, что еще не получил? И получит ли? А если и получит – то что это будет?

ХХII

Таня моет Федотова, он сидит в ванной весь в пене, Таня намыливает мочалку, трет ею Федотова, она моет его как мама моет ребенка, он поеживается когда она увеличивает нажим, пытаясь ускользнуть из под мочалки, оба смеются, летит пена, брызги, они дурачатся.

Таня очень серьезно молча намыливает руку Федотова, медленно проводит мочалкой с мылом по его руке от кисти до плеча. Он обнимает ее намыленной рукой.

Федотов сидит в ванной с закрытыми глазами. Таня моет ему голову, она сосредоточенна на процессе. Федотов стоит к Тане спиной во весь рост, он трет мочалкой его ноги и ягодицы.

Таня стоит на табуретке в ванной напротив Федотова и укутывает его в полотенце с головой, он берет ее на руки, она обнимает его за шею, Федотов выходит из ванной комнаты с Таней на руках, оборачивается, выключает свет, уходит по темному коридору в комнату, Танина голова лежит на его плече. Таня замерев, словно прислушивается к чему – то, потом закрывает глаза.

В темноте еще несколько мгновений звучит музыка. 1ая вариация Гольдберга.

ХIII

Без Федотова было трудно. Он въелся не только в кожу, как чернила в руки Раисы Львовны. Он не выводился и не стирался. Он растворился в ней и жил внутри, а снаружи его теперь не было. Таня сама решила, что им пора расстаться. Вечные командировки, стопроцентная зацикленность на работе, она потеряла над ним силу. Из чуда, к которому он присматривался с таким трогательным любопытством – она превратилась для него в настольную книгу. Да читал, да интересная, ммм… вот это место мне особенно нравится, он цитировал наизусть огромные куски текста этой книги под названием «ТАНЯ», но все это уже было, а последнее время, знаете, и книгу открыть – то некогда, все времени нет.

Таня не хотела быть любимой книгой, на которую не хватает времени и поэтому ушла. О ребенке, который уже второй месяц жил у нее внутри она решила не говорить. Он пока не доставлял ей неудобств и дискомфорта, в отличии от его отца, который, как считала Таня ее разлюбил, а жить нелюбимой она не умела.

ХIV

Мама обрадовалась, отец удивленно хмыкнул, а когда родился Вовка – родители словно обрели вторую молодость: они чинно вышагивали в сквере около коляски со спящим внуком, вместе купали его, хохотали, вспоминая, какие они были «неловкие и неопытные, когда Танька родилась, и они ее боялись на руки взять, а теперь опытные и все – все про младенцев знают, хотя тогда у них была девочка, а теперь мальчик.

– А это знаете ли! Две большие разницы», – говорил Танин отец, и многозначительно поднимал вверх свой указательный красивый академический палец.

Крошечный Вовка вызывал в Тане скорее жалость, чем любовь. Маленький, красный и сморщенный он почти не плакал, только буравил Таню своими огромными глазами, словно спрашивал о чем – то.

Глаза у Вовки были отцовские – Федотовские глаза, и получалось, что это Федотов смотрел на нее молча, как он обычно это делал и спрашивал: Зачем, Таня? Зачем сбежала и ничего не объяснила? Зачем не сказала о ребенке? Зачем, зачем, зачем вообще влюбилась и играла этим серьезным и совершенно неподвластным тебе человеком, большим ученым, взрослым мужчиной. Что тебе было от него нужно? Неужели этот маленький комочек – его часть? С его глазами, которые теперь все время будут смотреть на тебя с вопросом?

Ответов у Тани не было, у нее было инстинктивное желание жить, а чувство вины перед Федотовым сначала растворилось в ожидании, что он будет ее искать, звонить требовать объяснений, умолять чтобы вернулась, а когда этого не произошло, то нагрянул токсикоз, о котором никто и никогда из специалистов не слышал. Когда младенец наконец – то покинул свою, то есть Танину утробу – молодая мать не чувствовала ничего кроме освобождения и тихой радости, что теперь ее не будет тошнить.

Круговорот пеленок и кормлений прошел на удивление всех очень спокойно. Вовка много ел, прекрасно спал, перевернулся, сел, пополз, встал и пошел, а Таня в это время делала все, чтобы стать лучшей версией себя. Смотря за тем, как растет сын, она ловила себя на мысли, что никто и встреченных ею мужчин ни до, ни после Федотова не подходили на «роль отца ее ребенка», только он подошел и все случилось. Эти мысли наполняли ее счастьем, и оно было абсолютно неуловимым. Она никогда не ощущала себя «самкой Богомола», потому что знала – она никогда и никого так не сможет полюбить, так как полюбила его.

Жизнь, тем временем, требовала решения насущных задач. Пришлось действовать по схеме, которые Таня ненавидела. Аспирантура, защита, свадьба – эти слова нанизывались на нее как чужие драгоценности, и никто кроме Тани не знал, что все это было «взято на прокат в дорогой антикварной лавке». Глядя со стороны, словоохотливые коллеги в институте только руками всплескивали – ну вот же, смотрите, как бывает – всего-то двадцать пять, а уже и ребенок, и диссертация, и муж перспективный. «А ведь он ее с ребеночком взял,» – добавляли особенно словоохотливые, поглядывая вслед Тане, ловко несущейся на своих каблучках по коридору института.

ХVI

Федотов знал, что рано или поздно Таня уйдет. Уйдет из его квартиры, но не из его жизни. После возвращения с Памира, поняв, что теперь снова будет жить один, он с удивлением и радостью обнаружил, что Таня всегда рядом с ним. Он все время вел с ней внутренний диалог, а она молча сидела в кресле и читала, курила рано утром напротив окна в кухне, в общем – делала все то, что она делала обычно.

Временами он с трудом понимал, что это не вполне реальная Таня, а его воспоминания о ней, привычка видеть ее, потому что знал, что она живет полноценной жизнью еще где – то, кроме его головы и его квартиры.

Он ничему не удивлялся, ведь всю ее мощь он ощутил в момент их первой встречи, которую помнил до мельчайших подробностей. Он помнил даже не саму встречу, которая вышла немного скомканной из-за Раисы Львовны, а предвкушение этой встречи накануне – свое видЕние, и ту силу, которая в прямом смысле этого слова развернула Федотова навстречу чему – то новому, чего он так и не смог понять за все эти годы, проведенные на Земле. Таня, однажды ему сказала, что это Любовь, но, услышав это слово Федотов ничего не почувствовал.

Таня ушла и он снова перестал спать, это тоже было интересно. Почему так, а не иначе? Чем обладала эта хрупкая земная женщина, которая смогла привнести покой в его ночное бытие? За годы экспериментов, он уже нашел ту грань между сном и явью, как ее представляют люди. Он научился отдыхать и отключаться, он перестал болеть от бессонницы, подобно Герману Карлу фон Кайзерлингу, который скрасил свои ночи без сна под аккомпанемент юного Гольдберга.

Эти, подобные сновидению, путешествия во времени всегда развлекали его. Каждый раз, когда он погружался в свой ночной морок, он видел там Таню. Она смеялась, слегка закидывая голову, кормила младенца, стучала по коридору каблучками, всегда немного опаздывая. Иногда она сидела в кресле его спальни в длинном платье, ложбинка на ее шее была чуть более явная, чем он привык видеть, в ушах и волосах, убранных наверх, мерцали драгоценные камни. Это была немного другая Таня, старше и словно спокойнее. Она тихо улыбалась Федотову и чуть вздыхала, слушая вариации Баха.

ХVI

Ночь, какое – то пространство, похожее на старый дом или замок (лестница коридор и т.д), камера блуждает по темноте с какими – то неявными намеками на светотень, и в итоге натыкается на источник света, он в комнате, там горит несколько свечей, камера заглядывает в комнату и немного затормаживает останавливается, но продолжает блуждать, словно это витает дух или приведение.