Тюрина Татьяна – Необычный человек (страница 2)
Два почти одинаковых утра – такого с ним еще не было, новые ощущения были настолько увлекательны, что сердце слегка трепыхнулось в груди, а на губах мелькнуло подобие улыбки.
– Та – ня, так, так, так, Та – ня… – внутри вдруг возник ритм под слоги ее имени, и неожиданно захотелось подпрыгнуть.
Сердце снова трепыхнулось, как птица, которая увидела, что дверцу ее клетки приоткрыли. Он был очень доволен, очень. Эксперимент входил в новую неожиданную фазу, количество нейронных связей резко возросло и это наполнило все тело необъяснимой легкостью.
Однако, он вдруг, осознал, что уже привычный, отстраненный взгляд на все процессы, происходящие внутри тела, словно выключился, и последние три минуты он провел в состоянии приёмника – лишь реагируя на сигналы, которые подавал ему мозг. Это его немного смутило, однако ощущения при этом стали еще острее и он почувствовал доселе неведомое ему. Он не знал, что так чувствуется страх, потому что до сих пор он не ведал ни страха, ни сострадания, ни любви.
– …
ХХII
Таня встала очень рано, когда Федотов еще спал или делала вид что спал. Тихонько выскользнула из по одеяла, так же тихонько исчезла из комнаты. Солнце собиралось взойти, на кухне было немного сумрачно. Таня вытащила из ящика стола пачку длинных сигарет, посмотрела на нее внимательно, усмехнулась, достала из нее зажигалку, сигарету и закурила.
Странное состояние преследовало ее уже несколько недель. Ей, вдруг, стало, как-то тесно рядом с Федотовым, словно что-то появилось отдельное от него, что сделало ее более самодостаточной. Она так страдала от своей зависимости, что когда она чуть ослабла, Таня даже немного испугалась, что она его разлюбила, но это было другое.
Чувство никуда не делось, но периодически ей, вдруг, хотелось то спать отдельно от него, то сидеть не рядом на диване, а в кресле напротив. Исчезло постоянное, немного навязчивое, желание все время держать его за руку или класть свою руку ему на колено. Было немного странно наблюдать за собой, за этот год она срослась с ним воедино, и вот теперь наступало что-то новое, что-то изменилось внутри.
Она курила и в глубине души радовалась этому новому, принимала его и наслаждалась новой собой и тем, что чувствовала. Вдруг ее осенило. Ответ пришел внезапно, он был очень простым и ясным, даже очевидным. Таня вспыхнула, улыбнулась себе.
– Как я сразу не догадалась, идиотка», – мелькнуло в голове. Она затушила сигарету под струей воды, выкинула ее в мусорное ведро и пошла в душ. Таня была беременна.
…
Звучат Вариации Гольдберга 2 и 23 медленная (уточнить!).
Омаж Хуциеву и Антониони.
Июнь 1968 год.
Город под дождем. Таня помогает Федотову снять ботинки, он смеется и аккуратно ступает голыми ногами по асфальту, словно это его первые в жизни шаги босиком, она смеется над ним, она убегает, он медленно ступает босиком. Таня делает круг и бежит ему навстречу, он останавливается, расправляет руки, она сталкивается с его объятьями, он приподнимает ее. Так они и стоят под дождем: он босиком, в одной руке ботинки, в другой Таня, голые ступни которой чуть покачиваются около колен Федотова.
Таня и Федотов бегут под дождем, она в плаще нараспашку и в туфельках, он к костюме, белой рубашке и галстуке, узел его рубашки немного ослаб и развевается при беге, они держаться за руки. Капли дождя падают на лица и стекают, они смеются. Прохожие словно не замечают, что эти двое несутся по городу как сумасшедшие, радуясь дождю, лету, друг другу, радуясь и проживая жизнь здесь и сейчас, но вот кто – то оборачивается и смотрит им вслед, это старик, нет это молодой парень, он машет им рукой.
Он держит в руках ее лицо, она держит в руках его лицо, они смотрят друг на друга, они смотрят друг на друга очень серьезно, (круговое движение камеры?) Он трогает капли, стекающие по ее лицу, она улыбается, она трогает его волосы, мокрые от дождя, он аккуратно пальцем трогает капли дождя на ее лице, они исчезают, они обнимаются и стоят под дождем, он босой.
……
ХII
Таня зашла в пустую лабораторию, было впечатление, что ее сотрудников срочно куда-то эвакуировали или депортировали. Всегда плотная и заряженная чем-то неуловимым атмосфера этого места растворилась подобно осадку соли, который исчезает навсегда. Везде был легкий беспорядок, но приборы стояли так же как они стояли всегда, рядом бумаги с записями, и даже перьевая ручка одиноко валялась без колпача, словно ожидая руку человека, который отлучился на минуту, чтобы взглянуть на эксперимент у коллеги за столом рядом.
Раиса Георгиевна, словоохотливая и немного навязчивая, но такая родная и теплая, теперь. Она всегда писала чернилами, каждый раз прилюдно закачивая их из пузатой чернильницы с неизменными и многочисленными комментариями, что ручка японская, перо вечное, а чернила она любит фиолетовые.
Дух из этих стен исчез. Он высох, как чернила в японской ручке Раисы Львовны. Где она теперь? Ощущение звенящей пустоты и прозрачности было как в сказке, или во сне, настолько она была нереальной. А руки у Раисы все время были в чернильных пятнах, вдруг вспомнила Таня, и она все время их прятала и, при этом, постоянно рассказывала как трудно вывести чернила с кожи, въедаются…
Где же ты, возлюбленный мой?
ХХVI
Ленка была единственной подругой, с которой Таня могла поделиться своими сомнениями. Легкая, живая, веселая, красивая, она умела слушать как никто. Мало этого, Ленка умела выдать вердикт, как медиум, иногда довольно странный. Она уверяла, что ни с кем кроме Тани этот «вердикт медиума» – так они в шутку называли это ее свойство, больше не работает, и это было ужасно смешно пока они учились в школе, потом это стало их доброй дружеской традицией, которую они, к слову сказать, давно забросили.
И вот пришло время и Ленка сейчас сидела на кухне Федотова и внимательно слушала Таню, переливаясь глазами цвета сердолика
Глаза у Ленки были необыкновенные. Таня прекрасно помнила, как она впервые увидела эти глаза волшебного серого цвета рано утром первого сентября одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года на торжественной линейке, посвященной началу учебного года в Московской школе номер пятьсот шестьдесят семь.
– Мне трудно, понимаешь? Я – уже как мебель, есть я, нет меня, словно выключилось что-то. Словно он выпил меня и теперь я пустая, как красивая чашка, которую поставили на полку и она там стоит, ждет. А чего я жду, я сама не знаю… Ну то есть знаю конечно, когда он снова будет идти мимо и снова возьмет меня, как чашку, наполнит водой или чаем, будет трогать за ручку, подносить к губам, ставить на блюдце, чай помешивать…
Таня замолчала ненадолго, сделала глоток вина, Ленка молча курила, посматривая в окно. Намечались сумерки, кое – где в домах уже зажегся свет, листья еще трепыхались на ветках, но их там с каждым часом становилось все меньше, земля просила покрова, наступал ноябрь.
– Я жду, жду, жду… как дура, как идиотка проклятая, потому что когда это случается, когда он меня замечает, то я… я не могу тебе этого описать, ну словно я вот не то родилась, чтобы быть его чашкой, даже не собакой, понимаешь, не кошкой. Я предмет! А я не хочу быть предметом. В общем, я решила уйти, – вдруг решительно подытожила Таня, залпом допила вино и сразу налила себе еще из бутылки на столе.
Ленка затушила сигарету, тоже сделала глоток, потом встала приоткрыла форточку. За окном еще немного стемнело, дом напротив уютно светился уже десятком желтых окошек, за каждым была своя жизнь.
– А давай не будем свет включать, – вдруг сказала Ленка, – будем сидеть, пока темнота не наступит, помнишь как раньше? Долго долго будем сидеть, пока терпения хватит. А потом пойдем выключатель искать. Хочешь?
Она обернулась, Таня тихо плакала. Ленка села за стол. Таня молча смотрела в Ленкины глаза, которые от темноты стали больше и словно глубже. Она улыбнулась, вытерла слезы и сказала:
– Да, давай не будем включать. Ты знаешь, я все время вспоминаю, как мы тогда сидели и ждали темноту, только у нас же гирлянда была новогодняя.
– Угу, – отозвалась Ленка, но сейчас осень, рано еще.
ХХVII
Две женщины сидели молча в кухне, на город спускался вечер, за окнами стояла поздняя осень, стояла и смотрела, как в окнах домов зажигается свет и люди проживают свой вечер. Все проживали по – разному: ссоры, примирения, свет, полумрак, работа, ужин, веселье, грусть, недомогание или болезнь, умиление, гости, одиночество – чего там только не было за этими окнами.
Лишь эти двое не включили свет и проживали свой вечер в сумерках квартиры. С каждым моментом становилось все темнее, за окном снова и снова зажигались окна домов рядом, и там что – то происходило, там, но не здесь – здесь две женщины сидели за столом на кухне и неподвижно смотрели в окно, на то как поздняя осень стоит за окном, на то – как вечер, а за ним ночь опускается на город.
Вот кто – то их них закурил сигарету и огонек мерцает в полумраке, кто – то пригубил вино из бокала, а может быть они пьют чай. На город опускается ночь, квартира и кухня, где сидят две женщины в молчании погружается в темноту, но они сидят в этой темноте и позволяют ей войти в квартиру и окружить их со всех сторон. Вот они взялись за руки и смотрят друг на друга, смотрят, но почти не видят, но чувствуют. Что именно тут происходит – это тайна, которую не знает ни поздняя осень, ни ночь за окном, ни темнота, которой сегодня дана власть обступить этих женщин со всех сторон и растворить их очертания в своей силе.