Туве Янссон – Летняя книга (страница 117)

Странные посторонние мысли роились в голове, но он от них отмахивался. А те громко и внятно кричали: «Ты останешься один, ты стар, ты умрешь в одиночестве. Если тебе больше нечего ждать, ты должен умереть».

Весь вечер герр Вопель ходил вдоль Эльбы и разговаривал сам с собой. Письмо он крепко сжимал в руке. Он его любил и ненавидел. Ему даже в голову не пришло, что письмо можно прочесть, – он инстинктивно чувствовал, что Ханс написал что-то банальное и пугающе глупое. О Лотте герр Вопель тоже почти не думал. Он просто завершал роман.

Каким будет конец, он толком не представлял, но это должно было быть что-то грандиозное и трагическое.

Он не боролся с собственной совестью, отнюдь. Отдать письмо он решил сразу – и теперь просто мерил шагами берег Эльбы, отыгрывая последний акт. Немного постоял, оплакивая собственную могилу. А потом решительно развернулся и пошел прочь.

Было уже поздно. Жизнь на Кайзерштрассе бурлила. Люди сталкивались друг с другом, потому что перемещались в пространстве, подавшись вперед, и мыслями были не здесь, а у поставленной цели.

Герр Вопель шел медленно и ждал, когда ползущие по позвоночнику холод и пустота доберутся до ног, как это бывает утром, когда растворяется сон…

И тут на него снизошла великая милость – герр Вопель снова услышал величественные созвучия, которые однажды сделали его королем. Всю дорогу домой они не смолкали у него в голове, и он теперь точно знал, что умирать не нужно, ибо король достаточно силен, чтобы жить в одиночестве.

На пристани

Зюйд-вест стих, уступив бризу, в шхерах играет солнце, подсвечивая угрюмую толщу воды. За намытыми берегами и камышовыми зарослями царит сонный субботний покой, кто-то толкнул качели, и те завели свою слезливую, жалобную песню. На пристани, этой пока пустой арене главного вечернего действа, сидит рыжая дворняга и почесывает бока о швартовную тумбу. Пора для лодочных прогулок – приятный случай взвесить и замерить ближнего и, по-дружески пошутив, найти его слишком легким. Под настилом колышутся водоросли, обнимая сваи, на которых сдержанные граждане выцарапали свои инициалы, а некоторые нахалы – полные имена. Расстояние между надписями может стать темой для интересного исследования: определение степени накала страсти между соответствующими молодыми людьми при помощи рулетки. Изображение сердца сразу снимает все сомнения, а вот год с его отрезвляющей объективностью может только запутать. У подножия ухабистого холма виднеются цветы цивилизации – пивные банки, веселенькие фантики и использованные билеты на катер, что в целом несколько оживляет место, несущее на себе печать меланхолического ожидания.

Небольшими компаниями подъезжают люди, их лица нарочито равнодушны. Одновременно в разных концах залива появляются моторные лодки. На флангах прекрасно осведомлены о несомненном преимуществе тех, кто в середине, и гонки не устраиваются. Кажется даже, что некоторые по неясным причинам трусливо медлят, с чрезмерной внимательностью изучая закат.

Центральная лодка, совершив победный круг, приближается к берегу, рулевой ловко бьет веслом, красивым жестом бросает якорь и уверенно вытаскивает судно на прибрежную гальку. Теперь все видят, что оно покрашено в светло-зеленый цвет и называется «Why not?»[187]. К лодке медленно подтягиваются люди, их интерес становится очевидным.

«Пять новых штифтов, – заявляет дачник с гордостью. – А мои часы, похоже, идут неправильно. Мы приехали слишком рано».

Таковы все дачники. Бахвалятся, если опозорились, и извиняются, когда поступают как должно. На пристань надо приезжать заранее. Не дело являться в последнюю минуту.

Женщина снимает оградительный трос и привязывает его к сосне, отовсюду сбегаются дети и вместе со взрослыми вываливаются на пристань. Выходить на дебаркадер дачники так и не научились. А это целая наука. Прежде всего, не надо сразу же нестись к сходням. Следует немного постоять у зала ожидания. Или проверить расписание. На то, как драят трап, женщинам и детям лучше не смотреть и отойти подальше. Непременно надо обсудить погоду и ветер, после чего перейти к рыбалке и слегка затронуть политику. Если у вас есть козырное утверждение, выложить его нужно в самом конце – и, кстати, с равнодушным видом. И только после этого начать с осторожностью приближаться к сходням, по пути подбадривая себя компетентной критикой разных типов судов, и наконец с онемевшими коленями и твердым осознанием того, что все взгляды прикованы исключительно к вам, ступить на мостки, переваливаясь с боку на бок и задумчиво глядя на водную гладь… А дачник бестактен. Он пропускает вперед жену. Его дочь в пляжной пижаме с беспричинными заплатками, под которыми нет дырок, так неуклюже бегает, что доски шатаются. Жизнь этих господ бурно кипит на пристани уже второй месяц. А их манера одеваться – это отдельная тема для разговора. Наряды одновременно примитивны и изысканны, нарочито поношены, но тщательно подобраны, вызывают и одобрение, и смущение. Фредрик, сын Мара-чудака, толкает супругу, когда мимо фланирует сын дачника. Все на нем висит и презрительно смотрит вниз: студенческая фуражка, сигарета, взгляд, а штаны топорщатся. Не висит только то, что должно висеть. Ремень на поясе слишком затянут и поднимается вверх. Как на девичьей талии. А у младшей собака, глупая-преглупая, лапы как спички, одни глаза торчат. Летом мерзнет так, что они даже полотенце, прости господи, вокруг брюха ей наматывают.

Но к ним надо просто привыкнуть. Их не изменить, они такими были и будут. Что поделать, если люди испытывают убогую радость, когда с визгами бросаются в холодную воду в любое время дня и ночи, а еще залезают на борт не по-человечески и снимают со стены портрет президентской четы, – все это их личное дело и право.

Прибывает Сёдерберг, лоцман. Его лодка замедляет ход: мотор, работающий на высоких оборотах, несколько секунд дребезжит и немного подается вперед, являя зрителям красную ракушку «Shell» на левом боку. В последнее время именно Сёдерберг вызывает у всех наибольшее любопытство. Говорят, его сын, которого всегда увлекали новомодные идеи, собирается построить дом из бумаги. Теперь ведь все возможно. Хотя подумать только – бумажный дом! Нормальный хозяин строится из неструганых бревен, щели забивает мхом, вешает на стены сети с поплавками, усердно коптит печку и пьет брагу из фляжки, которую кто-то выкинул лет семьдесят тому назад.

О, а вот и главный, так сказать, умелец. Он все время рыщет по чуланам и чердакам, собирает всякую старую всячину, на которую другому и взглянуть стыдно, не то что в ней рыться. Его жена носит мешковатую вязаную юбку с бахромой и красные плетеные туфли с открытым мыском. На пригорке под соснами роится местная молодежь. С одной стороны мужской пол, с другой – девушки вскапывают каблуками песок и жуют травинки. Стороны демонстративно не смотрят друг на друга, но ни одно движение не остается незамеченным. К ним приближается умелец и с важным видом говорит, что если жевать травинки, то можно получить столбняк. Да ладно, сколько лет все жевали, и ничего. Умелец ищет поддержки у старой Эдлы. «Та шо тут скажешь? – смущенно отвечает она. – В семье у дохтура в июне было пополнение, а бедный Хольгер помер в начале весны. Чему бывать, тому и не миновать». – «Да-да, конечно», – отвечает умелец и вглядывается в водные дали.

И тут из-за мыса Лакансбергет показывается нос парового судна «Мортборда», что заставляет собравшихся заметно оживиться. Все направляются к пристани. Пароход бодро приближается, подметая небо веником черного дыма из узкой трубы. Судно, как пес на поводке, слегка заваливается набок, потому что все пассажиры висят на леере подветренного борта. Капитан надевает фуражку и дает гудок. Часть висящих на леере снимается с места и перемещается в синюю шлюпку, которую хорошо видно с обеих сторон кормовой палубы. «Смотрите за ватерлинией!» – дерзко кричит с пристани какой-то мальчишка.

«Это для заливов, где волны. А сейчас спокойно, и трясучая посудина идет непонятно как!» – «Они сейчас рухнут в воду от восторга». – «Прекратите издеваться над государственным флотом!» – строго говорит Адольф, который живет рядом с пляжной бухтой. «Следите же, черт вас подери, за Хельгой, не пускайте ее на борт».

И тут, дождавшись идеального момента, из-за мыса появляется гоночный катер коммерческого советника – распускает белые усы и петляет по заливу, давая оценить скорость. Нарезает круги, завязывается узлом и, разворачиваясь, наступает самому себе на хвост. А в конце концов приближается к пароходу и путается у него на пути, точно моська, которая дразнит сенбернара, бегая у того между ногами. Капитан реагирует, как сенбернару и положено: смущенно закрывает глаза, но не лает. И только сын дачника, опершись о сигнальный столб, с ненавистью и страданием смотрит на юнца в белых брюках, который сидит за рулем, и завистливо бормочет: «Проклятый сноб! Чтоб тебя расплющило о пристань!» Но никого не расплющивает. Вдоволь покрасовавшись, гоночный катер беспечно уходит в морскую даль.

«Женщина, держитесь ближе к тросу! – кричит капитан, а потом замечает, что пресловутый рыбный садок Мара-чудака сдирает краску с кормы. – Отодвиньте же к дьяволу эту штуку! Тут свежая краска!»