Туве Янссон – Летняя книга (страница 118)
Дамы, завидев друг друга, щебечут и машут руками. На землю выгружаются пакеты с рынка, сумки и фанерные коробки. Торговец собственноручно тащит заколоченный гвоздями дощатый ящик, другой рукой прижимая к себе мешок с почтой. Капитан, наклонившись вперед с мостика, кричит, чтобы услышали все на пригорке: «Господа! На судно приходила женщина и просила передать, чтобы муж не забыл в погребе телятину и что Вальтер провалился на финском! Еще тут есть пакет для человека по фамилии Сванлунд. А в среду мы будем чистить котел и не приедем, понятно?!»
Кто-то затаскивает на пристань каноэ, случайно срезая им головки саженцев пионов, которые привезли дачнику. У спуска с пристани смущенно ждет письма молоденькая служанка. Не сводя глаз с мешка с почтой, она молча помогает торговцу вытаскивать из ящика гвозди. Сын дачника плюет в воду и глубже засовывает руки в карманы брюк. «Хоть бы что-нибудь случилось, – думает он уныло, – хоть бы кто в воду свалился, что ли…»
На пароходе «Мортборда» снова начинает работать двигатель, гудит на малых оборотах. Хозяева разбирают вещи по лодкам и нервничают, как бы не опозориться, когда будут заводить мотор. Появившаяся из-за зала ожидания одинокая псина дружески обнюхивает ноги служанки. Та наклоняется, рассеянно чешет собаку за ухом и плачет.
Прощальный гудок, и умелец торжественно уводит весельную лодку в заводь. Прибрежный холм пуст, но выглядит цветистее, чем раньше. Сын дачника бредет по гальке и останавливается, чтобы прочесть чьи-то слова, написанные мелом на валуне: «Если тебе нечего делать, не делай ничего и здесь».
«Глупость», – громко произносит он и думает, что вечером надо поставить сети на уклейку.
Quatz’ arts[188]
«О-ля-ля!» – произнесла мадам, когда я появилась в гостиничном вестибюле. Она опустила крючок с вязанием на колени, кошки оторвались от клубков и спрыгнули на пол. Гарсон вынул руки из карманов. Без сомнения, это был полный триумф. Парча с блошиного рынка шелестела, когда я вешала ключ на гвоздь. Стеклянные жемчужины приятно позвякивали.
По мере приближения святого часа аперитива людской поток на бульваре Сен-Мишель становился плотнее. Я довольно долго дирижировала шлейфом платья, и это явно впечатлило зеленщика, который всегда отказывается продавать сыр пти-сюис поштучно, – протягивая мне упаковку, он закрыл глаза. В остальном все было как обычно. Никто не оглядывался. Не так-то просто удивить Латинский квартал. К безумию и уличному эпатажу здесь давно привыкли. У Дюпона потягивал перно какой-то рыцарь. Он поднял забрало и ухмыльнулся: «Что же ты не задержалась на факультете изящных искусств, детка?» – «Ну, не задержалась и ладно. Кстати, это ведь ты налил мне в туфли скипидар и пририсовал девушке на моей картине длинные зеленые волосы и гитлеровскую повязку на ноге? А я работала две недели!» Еще я снабжала посвященных тряпками, карамельками, кнопками. Как Ииуй[190], носилась с красками и маслом. Меня топили в скипидаре и иронии – такова традиция, я была новичком. Они танцевали вокруг мольбертов, обращая энергию и жизнелюбие в звуковые волны, которые редко напоминали песни; я тоже осторожно подвизгивала, но смущалась больше всех. На стене было написано метровыми буквами: «Новички не разговаривают, пока не наступит их очередь, – а их очередь не наступит
Крик всегда прекращался с приходом мастера, потому что тогда начинал кричать он. Как он кричал! Но я все равно не понимала, почему дальний план на моем собственном холсте должен быть дерьмово-коричнево-пивным и почему я не могу выбрать что-нибудь повеселее. Поэтому я и ушла. Но эти две недели полностью оправдал Quatz’ arts – главный ежегодный карнавал факультета изящных искусств.
В толпе все чаще мелькали пучки перьев и развевающиеся вуали. У брегов Сены гуляли и расцветали дамы и кавалеры из XV века.
И тут пришел мастер. «Мы берем ее!» – сказали ученики.
До лестницы долетал шумный разнобой голосов из сада, что выходил на рю де Сен, где собирались толпы для триумфального шествия к площади Этуаль. Улицы были битком набиты «гражданскими» зеваками. Они громко судачили о рыцарском кортеже, который демонстрировал собственное великолепие во внутреннем дворе. А еще они высовывались из окон, висели на оградах и залезали на памятники, позируя для фото. Потом кто-то крикнул: «Ужинать!» Крик распространился, как лесной пожар, соединив отдельные группы в фантастическое пестрое шествие с развевающимися знаменами и вскинутыми мечами; подбадриваемое «народом», оно двинуло к ближайшему заведению. Мирно ужинавшие посетители испуганно расползлись по углам, побледнели и потянулись к выходу, мадам достала самое кислое вино, велела гарсону сложить штабель из пары дюжин двухметровых багетов, сбегала в кладовую, вынесла костлявое говяжье жаркое в большом котле и взвинтила цены до небес. Мы не замечали, чтó едим. Мы ели быстро, нам было некогда. Когда мадам обнаружила, что забыла подать вилки, еды уже не осталось, а мы направились к выходу. Угрожающе нависавшее над городом серое вечернее небо у Сены слегка посветлело, окрасившись в нежные пастельные тона. Последние солнечные лучи покрывали позолотой танцующую, петляющую процессию. Самые храбрые рыцари запрыгивали на подножки автомобилей, натягивали на нос встречным господам их шляпы, падали на колени перед дамами, останавливали движение, размахивая шпагами, и дразнили полицейских. Во главе шла натурщица, покрытая листовым золотом. На ее животе красовался венок из плюща. Она вела нас за собой, лавируя между столиками кафе и успевая глотнуть чей-нибудь аперитив или черный кофе. Солнце сверкало в манишках, подметающих улицу перьях, жемчугах и серебряных шлейфах. Мы просто выли от радости – весь Париж был наш.
По мере приближения к Опере наш шаг становился торжественнее, а песни серьезнее. В сердце города, у самой Оперы, мы уселись на асфальт и под сердитые гудки автомобильных клаксонов исполнили гимн факультета изящных искусств. Несколько дюжин полицейских на велосипедах терпеливо ожидали какого-нибудь обострения и, не дождавшись, нехотя направились за нами дальше к бульвару Мадлен. Бал четырех искусств проходил, как обычно, десятого июня. Парижанин давно привык и не сердился, снисходительно смеялся, угощал сигаретами и в крайнем случае заставлял заранее оплатить аперитив. Однако в этот раз у «Максима» нас сильно обидели тем, что задраили окна железными жалюзи. Официанты прижимали к себе горшки с комнатными цветами и выглядели очень испуганными. Наш самый черный рыцарь напечатлел поцелуй разъяренному метрдотелю, после чего нам пришлось утешаться захватом площади Согласия. На балюстраде мы исполнили радостные, зажигательные танцы и переместились на Елисейские Поля под деревья… Темнело, вслед за нами зажигались фонари и сгущались людские толпы. Большие бульвары нитками светящихся жемчужин скатывались к площади Этуаль. Опьяненные радостью, мы завоевывали ресторан за рестораном. Нас безуспешно пытались сдержать живые цепи полицейских, оркестр силился нас заглушить, но тщетно. Мы отняли инструмент у саксофониста, танцевали на столах и задабривали полицейских, вручая им цветы с клумб. Но в одном месте юмора все же не хватило – заведение оказалось слишком приличным. Мы едва успели спеть припев гимна «Pas du tout – pas du tout!»[198] и восхититься изящным интерьером, как на нас набросились хранители порядка, на этот раз всерьез. Двери распахнулись, из-за золотой колонны вышел метрдотель и начал свирепствовать. Половина из нас спаслась бегством через забытый черный ход, судьба второй половины осталась неизвестной. Мы мчались по грязным лестницам, через поразительное кухонное чрево, по длинным коридорам – чтобы со слегка подорванным боевым духом снова оказаться на свободе. Впрочем, к нам постоянно примыкали новые разодетые толпы; и когда мы снова почувствовали себя силой, мы ворвались в салон дорогих машин и прочих транспортных средств, которые элегантно вращались на подиумах, подсвеченные снизу стеклянным полом. Мы победоносно сплясали на светящемся стекле, людские лица мелькали, как белые пятна во мраке. Последний отрезок пути до Ваграма мы ехали на подножках и капотах попутных машин.