Туве Янссон – Летняя книга (страница 119)
Огромное здание для празднеств с роскошным убранством в рыцарском стиле поначалу подавило нас величием и тишиной. Охранник был таким сонным, что вообще не реагировал, и никто не знал, как он поведет себя дальше. Но тут зазвучала музыка, все взялись за руки и начали танцевать, кто как умел, примерно так, как всегда танцуют вокруг новогодней елки. Хотя, возможно, для
За портьерами обнаружились горы бутылок шампанского и бочек красного и белого вина, но стаканов не было. Зато нашелся рыцарь с кубком на поясе, у рыцаря подобострастно спросили позволения выпить за его шпагу. Температура повышалась. Красный господин танцевал с синей дамой, а когда музыка смолкла, они оба стали фиолетовыми. В воздухе повисла тонкая красочная дымка. Я знаю одного юношу, который той ночью отмывался в парижской больнице целых три часа, пока вода не стала наконец чистой. Он был шведом, но в круг «избранных», то есть студентов факультета изящных искусств, не входил, и поэтому его прогнали на улицу пастись с остальными неудачникам.
В вестибюле стояли соломенные скирды, в них отдыхали уставшие. С верхней колоннады помещение напоминало гигантский аквариум. Дым клубился внизу и, тая, поднимался вверх, в мерцающем свете перемещались танцующие круги и шеренги, а в центре плавали гротескные существа, похожие на ожившие морские водоросли.
Внезапно все стихло, публика расселась на полу и устремила взгляды к огромной эстраде в глубине зала. Начался конкурс костюмов и красоты. Публика реагировала критически. Крики одобрения раздавались крайне редко, а свист – непрерывно. В конце концов победу присудили тому рыцарю, который целовал метрдотеля «Максима». Он стоял на сцене в тяжелой белой мантии и с трудом поднимал меч, который был вдвое длиннее его самого. Привязанный к шлему живой голубь отчаянно хлопал крыльями, а золотистый плюмаж, облагораживавший шлем, подметал полы. Все остальное у рыцаря было черным и блестящим. Дамы-соперницы выступали
Тронные кресла короля искусства и королевы красоты торжественно носили по залу, и все прыгали вокруг них, как дети Израилевы вокруг золотого тельца. Только охранник сохранял неподвижную мину. Меланхолически посматривая на часы, он слушал стенания сердитого полицейского, который получил по голове бутылкой. Под конец охранник встал и принялся методично снимать декорации. Часы показывали шесть. Танец замедлился и через несколько судорожных тактов скончался. После секундного оцепенения все с воплями ликования ринулись помогать охраннику в его разрушительной деятельности. На пол из бочки хлынуло вино. Ткань и бумага рвались с треском и шелестом. Сквозь приоткрытую дверь повеяло холодным и влажным утренним воздухом. Кто-то с трудом выбирался из стога соломы, кто-то снова бегал и искал булавки. Кое-как организовали отступление. Неописуемо грязные, перемотанные самоклеящейся пленкой, комически безобразные, ковыляли рыцари, щурясь на ярком солнце. В кювете нас ждал единственный верный полицейский на велосипеде. Мы, вчерашние триумфаторы, сонные, на деревянных ногах, шли молча. «Ну вот, сами видите…» – с осуждением изрек полицейский и зевнул. У Тюильри он остановился, слез с велосипеда и стал ждать. Удивленно и завистливо я смотрела, как все с ревом освобождения отбрасывают декорации и падают в бассейны, которые тотчас же окрашиваются всеми цветами радуги.
Рядом со мной за происходящим наблюдала хрупкая дама-газетчица. Потом она схватилась руками за голову и тихо произнесла: «
Бородка
Была весна. Девушка шла вперед по бульвару и ждала, чтобы что-нибудь произошло. То есть произошло
Компактная людская масса двигалась с приятной леностью, за столиками уличных кафе не хватало свободных мест. Девушка шествовала мимо, ощущая легкое онемение в затылке, которое всегда появлялось, когда она понимала, что на нее смотрят; на ней была новая шляпка, которую Париж видел впервые.
«Теперь все изменится, – восторженно думала она, глядя в серую глубь воды. – Я никогда больше не буду Кристиной Блумквист, которая просто сидит у папы в конторе. Я стану той, кто много путешествует, у кого есть чемодан, покрытый наклейками с названиями отелей, и меховое манто, которое можно запахивать изящной ухоженной рукой. Только так, и не иначе. Да, а еще я могу сделать много хорошего для всего человечества».
Она вздохнула и посмотрела в сторону моста Сен-Мишель. Солнце играло на стеклах домов на левом берегу. В бронзовой тени сидела шеренга маленьких потрепанных людей, которые рассматривали собственные ноги. «Виктор Гюго. „Отверженные“», – не без гордости и удовольствия наклеила она ярлык.
Чуть в стороне от них стоял еще один тип, художник. Так сказать, богема. Кристине стало любопытно, и она двинулась в его сторону, готовая, если что, быстро ретироваться. Медленно спустилась по ступеням, с уважительной опаской обогнув спавшего на кипе газет «отверженного», и остановилась в паре метров от юноши. Посмотрела через его плечо и тут же поняла, что это Великий Художник. Даже папа ничего не сказал бы. Потому что всем и сразу было ясно, что́ изображается на картине, и получалось весьма похоже! В общем, ни жуликом, ни пачкуном, ни футуристом папа назвать бы его не смог.
Постояв с минуту в одобрительной неподвижности, она приблизилась еще на пару шагов, заодно бросив быстрый взгляд на профиль художника. У него была бородка! Дома так никто не ходил.
И тут он повернул голову и увидел ее оживленное восторженное лицо. Улыбнулся, польщенный, и она улыбнулась в ответ, с почтением.
«Вам нравится?» – спросил он.
Кристина густо покраснела: «О да. Ведь это же безумно трудно – рисовать. Мне так кажется».
«Ну, – ответил он беспечно, – все зависит от того, есть ли у человека талант. У меня он есть, люди замечали это, когда я был еще ребенком. А недавно я получил письмо с благодарностью от министра моей страны».
«Надо же! – выдохнула Кристина. – Но я вам, наверное, мешаю?»
Он взмахнул палитрой, и она почувствовала запах краски. «Нет! Конечно нет! Даже не думайте! Женщины меня вдохновляют. Присядьте вон там на ящик, я скоро закончу».
Она послушалась, не отрывая взгляда от очаровательной бородки. Какое-то время он работал молча, а потом повернулся к ней, указал кистью на красное пятно на холсте и строго спросил: «Вы можете поверить, что этот кадмиевый мазок способен сделать человека счастливым?»
«Нет», – ответила она, не подумав, и в следующий миг ужасно пожалела об этом.
Он покачал головой, быстро сделал еще один красный мазок в другом углу картины и серьезно произнес: «Вот теперь я счастлив! И я бы посмотрел на того, кто этого не видит! – И вдохновенно продолжил: – Это баланс, понимаете? Это жизнь! – Потом слегка приподнял бровь. – Я часто думаю, что… я думаю, что мне жаль тех людей, которые ничего не видят. Не видят правильно, понимаете? Я хочу сказать, действительно
Она сжала руки: «Да».
«И поэтому, – продолжил он, глядя ей в глаза, – я хочу научить их видеть. Это цель моей жизни. Можно подумать, что я пишу ради удовольствия, славы или денег, – он коротко усмехнулся, – но об этом я думаю в последнюю очередь». И дальше резко: «Что
«Я? – переспросила она в смятении. – Оно… оно
Он посмотрел на нее долгим и внимательным взглядом: «А я вижу то, что вы думающая женщина. Я, кстати, заметил это сразу. И с каждой минутой только убеждался в этом».
Она покраснела от радости. Он убрал палитру и начал протирать кисти тряпкой. Но вдруг остановился.
И с горечью проговорил: «Хотя может статься, что я все равно ошибся. Возможно, вы из тех, кто жизни не представляет без кино, танцев и театра».
«О нет, – с силой запротестовала она, – совсем нет!»
«Я презираю все это, – с насмешкой объявил он и сунул кисти в банку со скипидаром. – Обычно я сижу в своей комнатке один, курю трубку и смотрю на город. Или хожу вдоль Сены и думаю. А вы так делаете?»