Туве Янссон – Летняя книга (страница 121)
С минуту помолчал, а потом взял ее за руку: «Неужели ты не понимаешь? Мне тебя не хватает! Мне все время тебя не хватало, я сдерживался, ничего не говорил, почти не прикасался к тебе. Только нес всякую чушь про наши души! Да мне плевать на наши души! Ты отдаешь себе отчет, что дни проходят и эта весна, возможно, единственное, что у нас есть! Мне не нужна твоя душа! Мне нужна ты целиком! Слышишь?»
Кристина отодвинулась, со стыдом и удивлением: «Не знаю… Я никогда об этом даже не думала… Я хочу сказать, что… для этого… у меня нет никакого
На его лице работала мысль – он ничего не понимал: «Это невозможно, ты тоже должна этого хотеть. Зачем ты так? Любимая? Почему?»
«У меня нет желания», – угрюмо настаивала она.
«Желания! Желания? Не будь ребенком! Конечно, я тебе нравлюсь, я все время это замечал! Разве нет?»
Она молчала. Все внезапно стало неприятным, печальным и сложным. Почему нельзя оставить все так, как было, когда они легко парили в атмосфере идеализма и взаимной симпатии. Она ничего не понимает. Что, все это важное и красивое можно вот так просто взять и перечеркнуть? Сделать глупым и ненужным? Хуже всего то, что она сама сказала, что ей нет никакого дела до его души. А еще ей смутно кажется, что все это имеет какое-то отношение к его бородке. Как же все сложно!
Ей вдруг очень захотелось плакать. И поскорей оказаться дома. Пусть во всем этом разбирается кто-то другой. А она должна уйти. Он ей не нравится, и его комната тоже не нравится.
«Кристина, ответь мне! Я в тебе ошибался?»
«Оставь меня, – в отчаянии бросила она. – Я не понимаю людей искусства. Они такие… искусственные».
«Значит, ты все-таки обыватель, – мрачно заключил он. – Ты черствая, ограниченная лавочница».
«Замолчи, – процедила она сквозь зубы. – А ты тогда кто? С этими твоими дурацкими красными мазками, которые делают людей счастливыми! Подумать только!
Он мрачно смотрел на нее какое-то время, а потом рухнул на кровать и отвернулся лицом к стене.
Она смотрела на сгорбленную от обиды спину и едва сдерживала слезы. Комом в горле встал мучительный стыд. Ей казалось, что она предала все свои представления о жизни, свой идеал. И зачем только он сбрил бороду! Это странным образом сразу же сделало смешными все его слова, они стали ему не по размеру. Кристина больше не верила в мир «всегда» и «никогда», лунного света и сублимации, в мир, который он для нее открыл. Да и сам он, похоже, больше не верил. Ужас! Ей было очень неприятно, она чувствовала себя маленькой и ничтожной, потому что все это случилось из-за какой-то бородки. Потом ей стало жаль их обоих, захотелось все исправить, привести в порядок. И после нескольких бесконечных минут она осторожно спросила: «Ну что, мы идем?»
Он быстро сел на кровати, взъерошил руками волосы и с вызовом посмотрел на нее. Потом молча встал, надел шляпу и открыл перед ней дверь.
«Пусть будет так, как хочешь ты, – ворчал он, пока они шли вниз по лестнице, спотыкаясь в темноте. – Мне нечего тебе сказать, я же искусственный человек искусства».
Кристина усмехнулась, слегка истерично.
«Тебе смешно! – Его голос стал резким и сердитым. – Теперь довольна? Мы вышли, чтобы
Он захлопнул дверь и большими шагами пересек двор.
Они зашли в ближайшее кафе. Было уже поздно, в углу единственный посетитель доедал десерт.
«Ну, что ты будешь?»
«На твой вкус», – тихо ответила она, он наугад выбрал блюдо в меню и тут же начал катать шарики из хлеба. Кристина пыталась как-нибудь отвлечь его, примириться, но на все вопросы он отвечал односложно или мрачным молчанием.
За кофе он сказал: «Я не хочу видеться с тобой неделю. – И дальше – без паузы: – Почему ты так странно выглядишь?»
А в ней уже клокотал неуместный смех, она вспомнила эпизод из маминой молодости, о котором та ей рассказывала. Кристина импульсивно наклонилась вперед и поделилась историей с ним:
«Она тоже была в Париже, когда была молодая, как я. И встретила художника, который в нее влюбился. И у нее тоже не было этого… желания. И он тоже сказал: „Я не хочу видеть тебя неделю“».
«А потом?» – спросил он, заинтересовавшись против воли.
«Ну, его действительно неделю не было».
«А потом он вернулся? Он передумал?»
«Нет. Он сказал: „Я прыгну в Сену“».
«Представляю, – произнес он, насупившись. – Твоя мама, видимо, была такой же, как ты. Она позволила ему прыгнуть».
«Нет, что ты! Она думала, что он всерьез, и всю ночь ходила с ним по набережным, пока они оба не устали, не пошли домой и не легли спать».
«Вместе?»
«Да нет же!»
«А на следующий день он умер?»
«Ничего подобного. Он нашел себе новую любовь».
Он долго смотрел на нее молча, с подозрением. Потом подвел итог: «Ты все-таки такая же, как она. Ты бросишь меня на улице через неделю… или через две…» – и снова погрузился в себя.
Она была разбита, параллель больше не казалась ей забавной. В пустом кафе погас свет, он снял с вешалки свою шляпу.
В синем небе не было ни облачка. Спокойная прохлада весеннего воздуха окутывала деревья с их юной зеленой листвой. Он шел впереди, глядя в асфальт. Кристина семенила на шаг позади. Ей казалось, это она виновата в том, что он не видит, как вокруг красиво. И, словно прося прощения, она робко тронула его за рукав. Не поворачивая головы, он взял ее ладонь в свою, замедлил шаг, и они неспешно пошли дальше, держась за руки. Тишина вдруг стала приятной и спокойной, она чувствовала, что он больше не злится. Они сворачивали на боковые улицы, удаляясь от больших бульваров в старые кварталы, неподвижность которых делала их почти нереальными.
Кристина снова попыталась:
«Слушай, а когда в этом году Пасха?»
«Не знаю», – ответил он.
По голосу она поняла, что мысленно он сейчас где-то далеко, но все равно продолжила: «Знаешь, в пасхальное утро мы обычно всегда кладем что-нибудь в детские ботинки. И мне тоже кладут – я притворяюсь, что еще маленькая. А потом…»
«Пасха, – перебил он. – Слушай, я понял. Давай поедем в Фонтенбло, оба, то есть вдвоем. Ты будешь натурщицей, а я буду работать!»
Он на мгновение ожил, радостно развернулся к ней и крепко сжал ее руку:
«Мы будем жить в маленьком отеле. Это будет прекрасно, да?»
«Да, – ответила она неуверенно, – но…»
«Никаких „но“, любимая! Представь, утром ты просыпаешься первой. И говоришь: „Проснись! Проснись! Вставай же! Солнце уже взошло!“ А я переворачиваюсь на другой бок и хочу спать дальше. Ты тормошишь меня, я открываю глаза и вижу, понимаю, как все восхитительно, и вспоминаю, что я счастлив! За окном цветущее дерево. Мы встаем…»
В отчаянном воодушевлении он посмотрел на нее, надеясь встретить одобрение и энтузиазм. Ей стало больно. Это цветущее дерево как живое стояло у нее перед глазами, и ей тоже очень хотелось, чтобы он мог проснуться и почувствовать, что счастлив. Она аккуратно высвободила руки и отвела взгляд. Из его голоса исчез весь пыл, он холодно спросил: «Но почему? Почему ты не хочешь?»
«Я могу постучать в твою дверь и крикнуть: „Солнце светит!“ – Она попробовала вяло пошутить. – Может, так тоже будет неплохо?»
Он не ответил и больше не пытался нарушить молчание. Она чувствовала сильную усталость и очень хотела домой.
И тут он остановился и сказал: «Я бросаю тебя. Так больше нельзя».
«Что ты сказал?» – переспросила она.
«Ты все слышала. Мы должны расстаться! – И дальше, усиливая напор: – Ты же видишь, что из этого получается! Дискуссии, скука, дисгармония. Я все время думаю о том, в чем ты мне отказываешь. Мне надоело быть непродуктивным, несчастным. Что такое душа? Душа и тело неразделимы. Все или ничего!»
До нее не сразу дошло, что он имел в виду. И пока она неотрывно смотрела в его разгоряченное, дрожащее лицо, ее охватило чувство, подозрительно похожее на облегчение. Она попыталась перебить это чувством вины, пойти навстречу, найти какой-нибудь компромисс, успокоить, утешить. Но все тонуло в бесконечном облегчении оттого, что он вывел ее из своего странного, иного мира, в котором не было ничего прочного и надежного.
«Ты прав», – тихо ответила она.
Они пошли дальше, и она все яснее осознавала, что благодарна ему. Всего несколькими словами он вычеркнул из ее жизни всю сложность; ей больше не нужно было ходить вдоль Сены, лавировать между цитатами и афоризмами или ехать в Фонтенбло и будить его утром. Она снова превратилась в Кристину Блумквист, и это было просто и прекрасно!
Она шла рядом, почти не дыша, и они снова взялись за руки, сами того не заметив. А вдруг он передумает и возьмет свои слова назад? Она ждала, что он в любую минуту скажет: «Я не прав. Будь такой, какой хочешь, только оставайся. Я не могу один». Но он ничего не сказал.
У Люксембургского сада они поднялись по небольшой лестнице и оказались на маленькой площади. Присели на скамейку. Свет от фонаря прятался в кроне каштана, совсем еще легкой, потому что весна была очень молодой. Макушки деревьев, точно кулисы, поднимались в небо, краснеющее над темными фасадами. Три сломанные колонны отбрасывали на песок красиво переплетающиеся тени.
Они сидели, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки. Вокруг стояла абсолютная тишина, только один раз мимо прошла какая-то пара, которая села на дальнюю скамейку.