ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 2. Круг победителей (страница 2)
8
В общем и целом, мои страдания объяснимы и заслужены после того, что я сделала – точнее, намеревалась сделать; точнее, сказала, что намерена сделать. Говоря то, что сказала в кабинете министра здравоохранения, я спасала не жизнь сестры – видела, что поздно, – но помогала ей уйти из жизни с верой в доброту недобрых людей…
В том гадюшнике, куда из-за нее я сначала влезла, а затем бросила камень, ее никто не знал, но знали меня. Неуважение к интересам моей сестры служило знаком неуважения ко мне; а мое согласие с неуважением интересов сестры было сродни демонстрации неуважения к самой себе, гражданскому самоубийству.
Я не могла этого допустить… И в этом нет и не было ни грамма эмоций – только понимание, что нет другого пути. Если проявишь слабость, тебя будут бить, бить и бить, пока либо не дашь отпор, либо обстоятельства не изменятся чудесным образом. Знаю, проходила не раз: в интернате; потом с Мухой и Малышом, и потом уже с этими, прости-господи, «народными избранниками».
9
Врачи у нас в республике, конечно, те еще.
«Кто знает где печень, а где почки? Их же не видно», – говорит врач УЗИ. Дома, в Светлогорске, у меня лежит заключение, в котором тот врач описывает несуществующий внутренний орган. Из-за врожденной патологии органа просто нет, а он описывает его размеры и ставит диагноз: воспаление и песок…
«Я резал, но не убивал – убил бог», – говорит другой такой же врач, но с гораздо бо́льшим стажем работы, статусом главного онколога и единственного хирурга в республике, специализирующегося на операциях головы и шеи. Не представляю как этот тип проводит операции на мозге, если по факту, доказанному двумя судебно-медицинскими экспертизами, не способен провести адекватное иссечение лоскута кожи на ноге!
И таких примеров пачки.
10
Умирала сестра трудно – восемь месяцев непрерывной агонии.
– Я, почему ты не говоришь, что я умираю?.. Сначала мне не дали жить, теперь не дают умереть. Дайте мне умереть!..
Но как можно «дать умереть», если нет закона об эвтаназии?
Мы с минздравом, как могли, достойно, проводили Марину на тот свет. Достоинство на самом деле относительное: ни извинений, ни судебного признания доказанных федеральными экспертами ошибок, ни уголовной ответственности за непредумышленное убийство – просто лекарства были, вот и все «достоинство». И то, после моего конкретного разговора с министром.
Министр, конечно, доложил о разговоре куда надо и мне позвонил старинный знакомый семьи, полковник Каров, бывший тогда советником главы республики Коршунова.
– Ты получишь все, что хочешь, но работать в республике больше никогда не будешь, сказал он.
А мне, на минуточку, 51 год, на руках умирающая сестра, старая мать и сломленный системой сын; и кредиты.
11
Хорошо, не пришлось приводить в исполнение угрозу. Не представляю, что бы я тогда делала. Но даже не приведя угрозу в исполнение, я получила по мозгам и скатилась на самое дно души. А ведь мечтала о святости, или хотя бы просветлении сознания. Однако тому, кто грозит спалить Писание и призвать на помощь братьев по вере, если сестре не дадут нужных лекарств, святость не светит сто процентов.
К слову, просветление, с моей точки зрения, намного лучше любой святости. Просветленный имеет выбор, которого нет у святого, связанного своей репутацией.
12
Но что же делать? Как усвоить, осмыслить накопленный в Госдуме опыт? Надо же обобщить-доложить о проделанной работе. Примерно, как делает это опер, когда садится писать справку.
Садясь писать справку, опер, с одной стороны, отчитывается, «разгружается», а с другой – отчитываясь, загружает новой информацией других: коллег, начальство. Впервые в жизни не могу написать оперативную справку. Ну да, разве психи могут писать справки? Нет, конечно. Они могут, наверно, написать любовное послание, но справку – вряд ли.
Хотя почему именно оперативная справка? Я сто лет как не в системе. На самом деле это не справка, но всего лишь записки психованной, сумасшедшей женщины…
Поверит ли кто – было время, больше десяти лет, за которые я ни разу не повысила голос, не сказала ни одного браного слова. Что касается недобрых мыслей, я
13
Еще в Светлогорске, уже после смерти Марины, я увидела в сквере пса, в ожидании солнышка, лежащего на пешеходной аллели кверху брюхом, с бесстыдно раздвинутыми лапами. Какое доверие к миру, а ведь каждый может подойти и пнуть. Но нет, бродячий пес, уж наверняка не раз получавший, может запросто то, чего не могу я – расслабиться; просто расслабить тело. Тело расслабил – ум расслабился; ум расслабил – расслабилось тело. Ежу понятно, а попробуй выполнить такое простое упражнение, когда внутри ураган.
В чем проблема? Почему, даже мысленно, не принимаю в зачет ни один из возможных доводов главных злодеев этой книги? Даже увечье, глубокую инвалидность одного из них не считаю оправданием мерзостей, совершая которые, он идет по жизни. Он, Шудров, конечно, и сильней и круче Малыша. Этот злодей, с которым свела меня судьба, чтобы добавить еще опыта. Теперь вот плаваю в собственном яде, потому что, думаю, Шудров не просто злодей, но воплощение вселенского зла.
Малыш против него бойскаут. Мой деверь наезжал на состоятельных, на бизнесменов, номенклатуру, на физически здоровых и социально успешных, а этот… депутат Госдумы России! дерет нищих, малоимущих, больных, портит последние дни жизни ветеранам Великой Отечественной войны!
14
Кто написал «у меня нет выбора, но я должен…»?
Знаю, что чувствовал тот человек, потому что у меня тоже нет выбора, но я должна. Я словно глотнула раскаленного железа: ни проглотить – ни выплюнуть. Да, именно так себя ощущаю; и настолько увязла в этом состоянии, что к болям от травмы добавились постоянные боли в горле от волдырей, неизвестно откуда взявшихся. Запредельно впечатлительна, почти безумна. Когда не пишу, кажется, сойду с ума, когда пишу – думаю, что уже сумасшедшая.
Между тем, когда Малыш только начинал убеждать правоохранителей в моем безумии я чувствовала себя вполне здоровой. Клевету, что мне мерещатся преследования и угрозы, легко опровергала, давая объяснения, убеждающие тех, к кому вынужденно обращалась после приобретения упомянутой квартиры.
– Если бы я знал, что она заставит меня купить квартиру, я бы ее убил; никогда не будет работать; пусть грызет стены, всю жизнь буду ее преследовать; приползет на коленях, – озвучивал Малыш разным людям то весь названный пакет угроз, то его части и, естественно, делал, что мог, а мог он многое…
С учетом этих угроз некоторые правоохранители считали если не сумасшествием, то глупостью противостоять столь влиятельным и опасным парням как Малыш и Муха, вместо того, чтобы искать компромисс, «ползти на коленях», в конце концов; как того добивался мой основной, ключевой, и в общем-то единственный преследователь Малыш.
15
Мухе, отцу Имана и своему младшему брату, Малыш объяснял преследования желанием воссоединить семью. Так же думала и я, в самом начале, но знакомый прокурор полагал, что наряду с глубокой личной неприязнью, скорее всего, имеет место другая, скрытая пока причина, и она рано или поздно проявится.
Скажу, как есть, предположения те через много лет подтвердились, но какой толк? Нам так нужна была помощь. Но что бы парни в погонах ни говорили в личной беседе, официально они игнорировали мои заявления. До какого-то момента их активная пассивность меня удивляла. Представители системы вели себя словно зрители в цирке, где на арене против стаи хищников стояла одна беззащитная слабая женщина. Между тем известно, зрителям в цирке зарплату не платят, они развлекаются исключительно за свой счет.
16
В своих преследованиях, несомненно, Малыш был полимотивирован. Я бы не стала исключать из списка мотивом желание воссоединить семью. Хотя не представляю, как это предполагалось осуществить практически. С учетом того, что у Мухи, как выяснилось, другая семья, с женой Ольгой – Княгиней, так звали ее в известных кругах, – и двумя детьми: мальчиком на несколько лет старше Имана и девочкой, на год младше моего сына.
С Княгиней Муха узаконил отношения в 91-м после рождения их второго ребенка, девочки, а с 95-го он жил с ней, имея общий дом и хозяйство.
В то же время Муха жил и со мной в течение одиннадцати лет – с 89-го по 2000-ый, – как с законной женой. Весь тот период я думала, что являюсь его единственной женой. Думала так, несмотря на официальный развод. Да и как не думать, у нас мусульманский брак, кругом родня, меня принимали как сноху, сосношницу, жену Мухи, мать его сына. У меня не было и тени сомнений до тех пор, пока не решила расстаться с мужем. Только разведясь фактически, я узнала, какое место в его жизни занимала на самом деле.
Не представляю, как в таких обстоятельствах, запутанных и без угроз и преследований, я, мы с Иманом, могли бы жить с Мухой? Очевидно, что никак.