ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 3)
Плюс к сказанному, в селе не любили Нуржан. Так что, оставшимся в доме Шухиба «гостям», когда те сообщили с какой именно целью прибыли, хорошенько досталось. Шухиб по жизни любил приложиться свой поистине шикарной тростью, а тут, сам Тхашхо5 велел…
22
Шухиб был когда-то кузнецом и серебряных дел мастером…
и сапожником, и бухгалтером, и директором того самого сельмага; он воевал в русско-японскую и даже где-то служил в первую мировую, но уже не воевал. Поладил Шухиб и с советской властью (он поладил бы с самим чертом); и было у него семь жен, пять сыновей и две дочери…
Последняя из его детей – моя мать Люсена – родилась, если мы посчитаем, когда Шухибу исполнилось 85…
Шухиб был уникальный, на самом деле, человек: сильный и очень талантливый. В сундуке семейства – синем, с бабочками и цветами – хранились сработанные им сокровища: кинжалы, шашки, мужские и женские пояса, нагрудники, пуговицы, шкатулки, подсвечники, портсигары и даже гирьки для весов…
Трости там тоже были. Они лежали поверх остальных изделий. Трости – как и кинжалы – Шухиб любил особо, меняя их в течение дня: понаряднее и потоньше – для помещений; совсем простая, усиленная – для двора; за пределы усадьбы, в мечеть – дорогущая из темного дерева.
23
Шухиб не только опирался на трость, он использовал ее как оружие. Под конец жизни дед частенько сидел во дворе, на белом молотильном камне, застеленном войлочной сидушкой. «Ну-ка подойди, дай тебя взгреть», – говорил он проходившим через двор мальчишкам (а таких было много, и я расскажу дальше, почему) и те, не смея ослушаться, подходили и, иногда, не успевали увернуться от трости…
24
Когда ранние гости сообщили с чем прибыли, Шухиб тут же применил свое оружие против подлых обманщиков, и даже достал одного, и естественно покрошил посуду, и нашумел. Но забирать дочь не велел… Да ее бы и не нашли.
На самом деле такого рода вестники, как правило, являлись на следующий день после умыкания, или даже через день.
Но Лион никак не мог подловить домоседку Люсену, потому и пошел на хитрость, которую я бы назвала оперативной комбинацией, причем довольно-таки дерзкой. В конце концов, дед мог не пусть маму в магазин.
Однако, как любила говорить моя сестра Марина, история не знает сослагательного наклонения.
25
Остановив возле сельмага свою будущую жену, Лион заметно волновался. И, конечно, не от того, что исполнению его замысла может помешать сельчанин, проходивший мимо, погоняя быков.
Нет, он не может помешать – сельчанин и отец встретились взглядами и приветствовали друг друга. Прохожий с деланным равнодушием кинул взгляд на Люсену, еще одного парня, стоявшего возле грузовика; и проследовал дальше: машина, двое парней и девушка на пустынной улице с утра – дело ясное, скоро сообщат о свадьбе.
А молодые люди, Лион и его брат, между тем, не были так уверены.
– Доброе утро, красавица. Задержись на минуту… Я Лион, ты же знаешь меня?
Молчание в ответ.
– Хочу на тебе жениться, пойдешь за меня?
– Нет, я не собираюсь замуж…
Э, нет, так не пойдет, мама. Ответь ему как есть, не жалей и не щади!
– Почему? я тебе не нравлюсь?
Ну же, мама, смелей!
Но она только ниже опускает голову и лепечет:
– Я не собираюсь замуж, сказала же…
Эхх… неверный ответ. Надо было сказать: «Я тебя не знаю. Я тебя не люблю!»
Ох интересно, как бы отец отреагировал на такие слова?..
26
Не сосчитать сколько раз я сама, став взрослой девушкой, слышала от парней слова, что говорил моей маме отец. Они не объяснялись в любви, порой даже не спрашивали моего имени, просто подходили – на улице, в гостях – и говорили:
– Я хочу на тебе жениться, выйдешь за меня?
– Нет.
– Что, если украду тебя? – в мое время юноши уже спрашивали разрешение на умыкание у самой девушки (в мамином случае формальное разрешение на умыкание дал Лиону тот дальний родственник Шухиба, что отправил маму в сельмаг).
– Воров принято сажать в тюрьму, – следовал ответ, который спасал меня от дальнейших неприятностей.
Но мамино «нет» не возымело на отца никакого действия; он схватил несчастную возлюбленную и закинул в кабину своего зеленого грузовика. Следом подсел его брат, и девушку увезли, умыкнули.
Естественно, ее отвезли не в дом Хамида с Нуржан, но к одному из родственников. На всякий случай, если вдруг ее будут искать…
27
Теперь же опишу большой дом и усадьбу отца, точнее, его родителей.
Совсем новый, из красного кирпича, он состоял из пяти больших и двух маленьких комнат, выходящих в просторный длинный коридор-прихожую с мозаичным панорамным остеклением.
Одноэтажный, дом стоял на высоком фундаменте, при этом часть его поддерживалась сваями. Пространство под сваями создало террасу, там стояли скамьи. Фасад украшала высокая лестница; наверно, вторая в Туркужине по величине, после сельмаговской.
Ближе к торцу дома имелись еще одни ступени, но вели они вниз, в просторный подвал. Со световыми приямками, отштукатуренными и выбеленными стенами и сваями, подпиравшими высокий потолок, подвал вполне мог называться цокольным этажом, если бы не использовался в качестве хранилища всего, что может найтись в добротной крестьянской усадьбе.
Вдоль стен подвала высокими столбиками стояли ящики с зимними сортами груш и яблок; на длинных дощатых поддонах – бидоны и бочонки растительного масла; десятилитровые баллоны со всевозможными соленьями, нарезанным небольшими кубиками сыром, густо сваренным сливовым, вишневым и яблочным вареньем (никак не могла понять, как доставать его из таких больших стеклянных емкостей); мешки подсолнечника, картофеля, пшена и муки.
В центре подвала – плетеные корзины с початками кукурузы, тыквой и арбузами. С арбузами вообще отдельная история, никак не пойму как Хамид их сохранял; но да, они были…
Все это богатство мне втайне хотелось, мечталось, иметь в городе для моих родных; но нет, ни разу, никогда, ни яблочка, ни грушки…
28
Дедушка серьезно занимался садоводством. В его небольшом по площади саду росло, кроме сливы, абрикос, черешни и вишни, такое разнообразие яблок и груш, какого не было не только ни у кого из соседей, но, пожалуй, и во всем Туркужине. Хамид выращивал сорта, которые я больше никогда нигде не встречала. Развитая сортовая структура сада обеспечивала потребление фруктов круглый год.
Для Хамида сад был не только источником пропитания и дохода вообще. Мне кажется, работая в саду, он поддерживал некую связь с предками; память о них не покидала его, наверно, никогда.
Вечерами, сидя с Нуржан во дворе, дед прерывал традиционное молчание коротким воспоминанием о садах, что были прежде. Хамид рассказывал, что еще в начале двадцатого века, то есть спустя почти пятьдесят лет после депортации адыгов, их заброшенные одичавшие сады продолжали приносить плоды.
Когда бабушка говорила что-то хвалебное о нашем саде Хамид не соглашался. Он считал и сад, и свой собственный труд не заслуживающими похвалы, не соответствующими достижениям предков…
29
Во дворе папиной усадьбы, кроме большого дома, имелась так же летняя кухня, курятник и хлев – все как положено. Вдоль каменного забора навес, где стояли телега и двухколесная пролетка; на вбитых в стену клюках хомуты и много каких-то приспособлений для упряжи, подков, цепей и прочего.
Все это было, как и у родителей мамы, но больше – больше кур, скота, лошадей, кормов, зерновых, овощей и фруктов. А в доме шерстяные ковры на полу и на стенах, окна побольше, перины пышней; и сухо.
Но нет родственников и соседей, свободно входящих во двор: калитка в воротах всегда заперта, да и двери в доме на замках. В дополнение к традиции затвора, вечно голодный мохнатый гигант Мишка с громким лаем бросается к воротам, стоит кому-то пройти мимо по дороге.
30
Между тем, черкесский дом без гостей, друзей-родственников, если есть хоть один мужчина – нонсенс. Коммуникации, общение нужны как воздух. Будучи кормильцем, мужчина нуждается в связях, чтобы зарабатывать на жизнь, содержать семью, а если надо – защищать.
Такой почитаемый в моем народе закон гостеприимства, излишне романтизированный, мне представляется, был условием выживания. Этот закон свидетельствовал не о благонравии, доброте, или беспричинном человеколюбии – куда делись эти наши «народные», «национальные» качества теперь, если это так, – но именно о знании, как до́лжно себя вести, чтобы выжить.
В практике гостеприимства, несомненно, содержалась корысть, и была она двоякого свойства. С одной стороны, обычай этот я бы назвала формой молитвы, подношением богам с надеждой, что, принимая незнакомца, оказывая ему покровительство, если надо, и помощь, боги в ответ помогут собственным сыну-мужу-брату, находящимся, возможно, в походе, или отправляющимся туда в ближайшее время.
С другой стороны, держа двери кунацкой открытыми, принимая гостя, путника, рыцарь взамен обретал друга – не родственника, но кунака, – то есть вступал в некое братство, зримое физически, способное в свой час поддержать, или даже спасти жизнь…
С третьей стороны, сомневаюсь, что корысть эта осознавалась так структурированно. Если осознавалась вообще. Во всяком случае, большей частью моего народа. Вполне допускаю, все шло не от ума, но от сердца.
Как у Лиона, моего отца. Он не мыслил себя без друзей и многочисленных братьев. Даже уединенный образ жизни родителей не был ему помехой. С уважением относясь к их привычкам, отец поддерживал должный уровень коммуникаций за пределами усадьбы.