ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 5)
Сейчас такие дома называют бараками. Но во второй трети двадцатого века, на новом месте, в городе, обустраивались именно так: сохраняя усвоенную ранее материальную культуру и быт; и, само собой, откладывая денежку на новое, отдельное, из «заводского кирпича» …
Отец не мог с ходу купить дом, потому его братья выделили нам времянку, состоявшую из одной комнатки. Лучше, чем жить на съемной квартире, решили они.
Да и папа – нужный человек.
41
В тот день, как и всегда в будни, еще до рассвета, мужчины выехали на работу. Следом за ними ушли почти все женщины. В общине остались только две мамочки и малышня.
Пока женщины работали по дом, дети играли во дворе, прекрасно приспособленном для игр: дровяник с разными закутками, под навесом горка угля, рядом колода с топором, и кругом опилки, которые можно подбрасывать «как дождик». Неподалеку собачья конура… Плюс утоптанный пятачок между крылечками и большая осина с самодельными веревочными качелями.
42
Лион был младше братьев, а я, соответственно, младше кузенов, игравших со мной, как с куклой. В какой-то момент дети затолкали меня в собачью конуру и прикрыли вход куском фанеры.
Когда меня нашли, я была без сознания.
В тот же вечер отец впервые поднял на маму руку.
Бедная мама. Она много лет жила с чувством вины, потому что, с тех пор, я начала терять сознание.
Врач, к которому меня понесли, сказал: «Беспокоиться не о чем, перерастет».
43
Моя младшая сестра, Марина, явившаяся на свет незадолго до моего второго дня рождения, оказалась еще более болезненной; или, точнее сказать, странной.
Представьте себе грудного ребенка, храпящего во сне как взрослый мужчина. А грудь она брала так, что Люсена смущалась как женщина. Мама смущалась, а Марина смеялась… противным хриплым смехом. Решили, что у нее проблемы с бронхами и отнесли к врачу, который сказал: «Беспокоиться не о чем, перерастет!»
Тогда сестру отвезли в Туркужин к эфенди. Который высказался, мне кажется, конкретнее того доктора. «Никогда не видел такого безобразного союзника, как у этой девочки», – сказал он, разводя в бессилии белоснежный холеные руки.
Комментировать сей факт не могу, ибо союзника своей младшей сестры лично я никогда не видела. Одно могу сказать: жила Марина трудно, а умирала страшно…
Связана такая ее судьба с «безобразным союзником» или с безобразной системой, или еще с чем – я не знаю. Может, читатель поймет, а я нет, я не поняла.
44
Рождение Марины ознаменовало фактический развод моих родителей. Отец отдалился от семьи, и думаю, причина в маме.
Выехав из села, она осталась простушкой с косами. Всю себя она посвящала долгу матери и хозяйки, но не жены. Ну, или папа не дождался сына. А, может, и то, и другое… и третье.
В городе отец увидел, что не все живут по законам предков. Будучи страстным, жадным до жизни, красивым и востребованным, он не устоял – начал выпивать, «гулять», как тогда говорили. Наверно, предчувствовал, что век короток, хотел налюбиться.
Вскоре он встретил другую женщину, стал жить на две семьи, еще больше пить и бить маму, и выгонять из дома с детьми, с нами.
45
Отец никак не мог понять, почему мама не ревнует, молчит и терпит? Хорошо запомнила его пьяное недоумение по этому поводу: «Неужели ты совсем не любишь меня?»
А еще помню зимнюю ночь, порошу, маму с Мариной на руках, и себя рядом. Мама, совсем молоденькая, ни на миг не потеряла контроль. Мы стояли даже не во дворе, а за воротами: «Чтобы родственники не видели». Стоим, и: «Чтобы родственники не слышали» – тихо ждем, пока папа заснет.
Дорогой мой отец.
В то время многие его сверстники пили. Выехав из селения, они поддавались соблазнам городской жизни, с доступными женщинами, «левым» рублем и свободой, которую давало отсутствие рядом родителей.
С другой стороны, хочу сказать, что разгульное поведение было не только отдушиной от напряженного ритма городской жизни, но и возможностью установить новые связи, найти дополнительный заработок, хэхъуэ, «прибыль» для семьи, детей, которые, при любых обстоятельствах, у наших мужчин остаются на первом месте…
46
Полагаю, уместно, прямо сейчас, упомянуть и другую семью, выехавшую из Туркужина в Светлогорск. Это семья моего будущего мужа: муж с женой, чьих имен не помню (по причине частичной потери памяти), и два сына: Малыш и Муха.
Выехала эта семья раньше нас и, что удивительно, по рассказам родственников, получалось, что образ жизни свекра один в один совпадал с отцовским – работа водителем-заготовителем, длинный рубль, алкоголь, женщины, жестокое, нетерпимое обращение с женой и детьми. Словно один человек.
Такое отношение наших мужчин к своим слабым традиционно для моего народа и зафиксировано в источниках.
Мужчины ведут себя так не потому, что не любят нас, и не потому, что им кто-то разрешил или предписал… Эта «генетическая», «антропологическая» история уходит далеко в прошлое, когда в любой момент нужно было «сняться с места» и укрыть семью от нападения то аварского хана, то калмыков, то хазар, то славян, то «бича Божия» Атиллы со скопищами гуннов, то турков и крымских ханов…7 и, конечно, добивших Черкесию, русских …
И, конечно, слабых и непонятливых приходилось подгонять, подсаживать-закидывать в кибитки и хлестать плетью нерасторопных, а потом, отправив обоз в лес или горы, разворачиваться и идти в атаку самим…
47
Итак, мы жили в городе.
Ссора с Нуржан давно забылась. Отец, как только устроился, сразу к ней поехал и потом регулярно, вместе со мной, навещал отчий дом и родню.
Нуржан простила сына, чему способствовали, в том числе, моя улыбка и искренняя к ним привязанность, проявленная с самого рождения.
Но не рождался еще человек, сумевший избежать предначертанного. Непоправимое, проклятье, уже случилось. Оно блуждало среди нас, сбивая в лузу одних, и меняя траекторию жизни других.
Лион отрывался по полной, пил-кутил на всю катушку. Люсена беспокоилась о нем, потому что и пьяный он садился за руль. Чтобы удержать от опасной езды, при любой возможности мама отправляла с ним меня. Надеялась, что отец не станет пить при мне; или хотя бы не сядет пьяным за руль, подвергая опасности и мою жизнь тоже.
48
Чаще это срабатывало. Однако на этот раз в его компании находились гадкие женщины, шлюхи, жаждущие вывалять в дерьме всякого, кто к ним приближается. Они подтрунивали над отцом, и он выпил, напился до чертиков.
– Папа, не пей, папа, не пей, – стоя рядом, просила я…
Мужчину можно простить, женщину – никогда.
Женщины за тем столом видели меня; знали, что отец обязательно должен вернуться домой в город; потому что я с ним и потому что утром у него работа. Знали они и то, что до города сто километров. Они видели свою власть над моим отцом и использовали ее самым неблагоприятным образом.
Когда за полночь веселая компания решила разойтись, отец едва стоял на ногах. А зачем, собственно, стоять, если можно сесть за руль?
«Друзья» запихнули его в кабину, подсадили туда же меня. Завели с рукоятки мотор, и мы тронулись в путь.
Ночь, гул мотора, теплая кабина и алкоголь сделали свое дело – папа заснул. Я тоже спала. Мне едва исполнилось три года.
48
Как долго мы ехали так, спящими, не знаю, но в какой-то момент я проснулась, словно меня толкнули. Мы находились в кабине машины, но, несмотря на это, высоко над собой, в небе, я увидела Светящееся Существо.
Их так принято называть, Светящимися Существами, и я не знаю, кто это был – Ангел, Архангел. Он походил на Деда Мороза из пенопласта, которого нам купил папа – такой же белый, но большой.
Само собой, я видела его не глазами – просто
Светящееся Существо всю дорогу сопровождало нас, мы больше не спали…
49
Мне все еще шел четвертый год. Подходил конец папиной жизни. Он часто отсутствовал – ночами, днями, сутками. Не удивлюсь, если, предчувствуя близкий конец, зная о нем, Лион, его, наши ангелы приучали нас таким образом к новым обстоятельствам…
Комнатка, в которой мы жили была, наверно, девять-десять квадратов, не больше. В ней, по двум сторонам, стояли две кровати: одна – отца, другая – наша с сестрой и мамой. В ненастные дни мы играли на своей кровати, возле окошка.
Осень, холодно, дождь. К мокрому стеклу, с улицы, прилипли желтые осиновые листочки. Я разглядываю их, «прикасаясь» к листьям то рукой, то лбом или носом; дую на стекло: «Чтобы листочки отклеились и упали».
Марине второй год; она пытается подражать, но ей с трудом удается стоять на кровати. Сестра падает, снова поднимается, чтобы упасть.
50
Устав, Марина уснула. Оставшись в одиночестве, я вновь уткнулась в единственное окошко с синей рамой. Оконце с одинарным стеклом выходило во двор, тот самый, где три года назад дети спрятали меня в собачьей конуре.
Двор внутренний и из нашего окна виден соседний дом: крыльцо с резным козырьком, дверь; на крыльце коврик грязно-вишневого цвета, на нем коротконогий мохнатый пес с обвисшими ушами и вечно-грустным взглядом косых глаз.
Вот пес поднял голову, вскочил и к воротам. В калитку, крашенную в такой же синий цвет, что и рама с подоконником, и дверь напротив, вошел отец. Пес, виляя хвостом, протрусил за ним до нашей двери.