ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 7)
Редкий человек может выразить любовь словами. Обычно слова только затмевают подлинное чувство. Но будучи бессловесной, любовь все же не нема. Я ощущала это на себе всякий раз, как мы подъезжали к заветной, уже для Ули, остановке. Моя жажда скорейшей встречи с возлюбленными сталкивалась с таким же чувством бабушки. Она словно говорила: «Хватит с меня, я тоже соскучилась по своим родным, дальше мы не поедем».
Ментальный поединок происходил без малейших внешних проявлений. Заранее, где-то на предыдущей остановке, я признавала свое поражение и выходила вместе с родными из автобуса.
Однако мой долг перед бабушкой на этом исчерпывался. Теперь они с Мариной могли зайти к своим любимым родственникам Апсо, но и я не хотела тратить ни минуты. Потому оставалась стоять на дороге, пока кто-нибудь из старших сестер не выйдет проводить меня до усадьбы Хамида и Нуржан – я была слишком мала и труслива, чтобы пускаться в путь одна.
Как правило, очень скоро, почти бегом, на дорогу выходила, улыбаясь, кузина Люся. Здороваясь, она крепко меня обнимала, брала за руку и вела к родственникам отца. Доведя до калитки Хамида, Люся, еще раз крепко меня обняв, и не зайдя во двор папиных родных, шла домой.
61
Жаркими летними днями жизнь в усадьбе Хамида и Нуржан совсем замирала.
Мужчины с зарей уходили в поле, возвращаясь только к вечеру. На мой стук в калитку раздавался устрашающе гулкий лай, свидетельствовавший, что меня вновь не признали. Затем выходила Нуржан и, сказать по правде, ни объятий, ни иных ласк я от нее не видела. Она меня явно не любила и, когда мы были наедине, этого не скрывала. Но меня мало волновала ее холодность – я ее тоже не любила, и тоже не скрывала своего равнодушия.
В конце концов, я ездила в Туркужин не из-за бабушки, но только дедушки и дядей. Я бы также легко прожила без тети и ее дочерей. Если только взглянуть краешком глаз на нашего зятя, так похожего и голосом, и внешне, на Герарда Васильева8. Но, в конце концов, я могу посмотреть на самого певца, и послушать его великолепный голос.
62
Интуитивно я знала, что тетин муж поет не хуже Васильева. Никогда не слышала как он поет (пел ли хоть раз в жизни и знал ли о своем даре вообще?), но пришел день, когда три его дочери, из пяти, поступили в консерваторию и стали затем певицами и народными артистками всех республик региона.
Кроме бешеной любви к дедушке и дядям, сердце мое пылало любовью к усадьбе. Хотя не берусь сказать, что звало меня в усадьбу Хамида – само сердце или тот, кто жил в зáмке, о котором еще ничего не сказала.
Серокаменный, с четырьмя круглыми башнями по периметру и двумя в центре, он стоял на скалистом мысе северного океана. Находясь в моем внутреннем мире с чувством бесспорного права, зáмок тот обвивали цепи, на которых висели замки́. Некоторые цепи и замки́ были такими большими, что сам за́мок казался почти игрушечным.
Когда я слишком пристально всматривалась, заметив это, за́мок начинал бряцать цепями. Их металлический лязг добавлялся к крикам буревестников и шуму скрытого в сизом тумане океана.
Иногда из замка доносился человеческий голос… Голос был таким тихим, что я никак не могла расслышать, что он говорит; не могла даже определить кто говорит – мужчина или женщина?..
Я знала, что за́мок существует и во внешнем мире, но где его искать? «Спрошу у дяди Кадыра, может он видел мой за́мок. Или лучше у Хасена – он знает все на свете. Вот только дождусь, когда они вернутся с поля…»
63
Нет, в Туркужин я ездила точно не из-за бабушки. И не получалось это скрыть, не хватало сил быть вежливой. Она тоже, словно знала, что от нее требовалось только открыть калитку и увести Мишку. Потому, сделав именно это она исчезала с моих глаз.
Еще вчера я предвкушала удовольствие от портняжных обрезков, но увидев ноги снежной бабушки (в лицо я ей не смотрела) вдруг мысленно говорила: «Ну и что, у нас тоже есть лоскутки, и пряжа, и бисер, и бусы; у нас есть все!» и, зайдя во двор, сразу уходила в сад, где проводила время до возвращения деда с дядями.
Только поздоровавшись с ними, я находила в себе силы обратить взор и к Нуржан…
Много лет спустя – в тот период с семьей отца меня уже ничто земное не связывало, – средь бела дня я непреодолимо захотела спать. Легши на диван,
64
Вечером, перед сном, вся семья собиралась в комнате родителей в большом доме. Остро ощущая, что вопросы о за́мке неуместны, вместо расспросов, я давала концерт: пела «оперу» и танцевала «балет». После преставления и аплодисментов моей великодушной родни, дядя Кадыр подбрасывал меня до потолка. И я смеялась и радовалась, как никогда больше.
Это были самые счастливые дни моей жизни – дни любви и безмятежного счастья. Мне было пять, семь лет, но уже тогда я знала, что собаки умеют разговаривать; я запросто становилась то деревом, то цветком; и даже червяком; иногда я была птицей и летала над землей, и долетала до океана. Но даже будучи птицей я оставалась в плену.
Я находилась в плену несмотря на то, что еще никогда, ни разу не была человеком…
65
Нуржан и Хамид вели жизнь уединенную, лишенную ярких эмоций, но только наполненную трудами. Их общение с миром никогда не бывало праздным. Они выходили в люди по конкретным поводам и причинам.
Нуржан читала Коран, и ее звали на похороны, например; случалось ходить и на именины, гIущэхэпхэ. Всегда, когда приглашали, супруги посещали обряды жертвоприношения, после которых мне доставались слипшиеся карамельки в крошках «юбилейного» печенья и розовых пряников. Сомнительная, несъедобная плата за длительное отсутствие дедушки.
Зато сами, мои родственники гостей не принимали вовсе. Только в случае крайней нужды: похороны отца и женитьба Кадыра – вот, собственно, и вся «нужда».
66
Однообразные, регламентированные крестьянскими заботами, и намазом, дни сменяли ночи, и так циклами, с субботы до пятницы. Но в пятницу семейство оживало. В этот день, независимо от погоды, состояния здоровья и дел, Хамид отправлялся в мечеть.
Приготовления начинались с рассвета. Сначала бабушка брила без того лысую голову Хамида, удаляя едва различимые корешки седых волос. Затем, уже сам, дед брил лицо, аккуратно корректируя усы и небольшую черкесскую бородку клинышком. Потом Нуржан помогала супругу купаться в большом медном тазу, поднося воду и поливая из кумгана.
После купания, в плотном нательном белье молочного цвета, Хамид выходил в коридор, где совершал еще и омовение. Он облачался потом в новую черную рубаху, надевал галифе, бешмет и черкеску. На ноги надевал то сапоги, то черные ноговицы с галошами. Причем галош могло быть сразу две пары – одни, более старые и большие, надевались поверх новых.
Входя в помещение, Хамид снимал верхние, уличные, галоши. Двойные галоши носила и бабушка.
Прежде, чем надеть обувь для улицы, дед подпоясывался узким кожаным ремнем с серебряной пряжкой и подвесками; надевал, в зависимости от погоды, либо белую войлочную шляпу с широкими полями, либо папаху.
Мне казалось, что шляпа ему идет больше; она идеально гармонировала с его белыми усами и бородой. Мне казалось также, что Хамид – идеальный адыгский дедушка; так оно и было.
67
Кроме пятничного торжества – иначе посещение Хамидом мечети не назвать – в той семье было еще одно, не менее значимое по эмоциональному накалу событие. Оно тоже случалось раз в неделю, по субботам.
В этот день, спозаранку, накануне «базарного» дня – воскресенья, – в усадьбе появлялась спекулянтка: бесцеремонная разбитная женщина лет тридцати пяти.
Приземистая, коротконогая торговка приходила всегда в одно и то же время и бегом заходила в дом, в угловую комнатку, где стоял молочный сепаратор. Бабушка уже ждала ее там с выставленной из шкафа сметаной, кругами сыра и плетеными корзинками куриных, и часто, утиных яиц.
Глядя, как торговка проворно, и вместе с тем аккуратно, то выкладывает из своих сумок пустые баллоны, то считает яйца, бережно, почти любовно, перекладывая их в свою корзину, при этом непрестанно поправляя запястьем съезжающий треугольник завязанного на затылке платочка, я все думала: «Неужели ей не страшно отличаться от других? Откуда она вообще взялась в Туркужине?»
Женщина казалась такой раскованной, вольной, и, одновременно, деловой. «Ни степенности Нуржан, ни Улиной мягкости, ни маминых манер, но она заслуживает моего внимания».
После очередного визита спекулянтки я отчетливо подумала: «Нет, такой я не смогу быть никогда!»
– А как тебе эта? – прозвучал во мне голос.
Вслед за вопросом, утром следующего дня я увидела ее.
68
Она жила по соседству – мы делили с ней забор, точнее, металлическую сетку. Лет двадцати пяти, тоненькая, с прозрачной кожей, в белом платочке, завязанном под подбородком. После смерти мужа (сейчас думаю от рака, судя по описаниям Нуржан) она, звали ее Маруса, с двумя малышами осталась со свекрами – то был их единственный сын.