ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 2)
Поработав в кухне, мама шла убирать в большом доме, потом стирала-мела, копала-полола, затем снова готовила и опять мела; следя при этом за тем, чтобы не оказаться одновременно в одном помещении с мужем и свекрами.
10
Мое появление на свет ускорило ритм маминой жизни. Так что идеей мужа по поводу имени она не заморачивалась; радуясь, между тем, что благополучно разрешилась от бремени, и я здорова.
Пусть сам разбирается со своей родней, справедливо решила Люсена, сразу после пробуждения вспомнив ночной разговор. «Я» не хуже местоимений и междометий, которыми Он завет меня; все равно, выйдет замуж и ее тоже назовут «Эй».
11
Люсена вышла замуж 8-го марта 1961-го года. Историю ее замужества, типичную для того времени, правильнее называть умыканием.
Традиция умыкания, широко известная в ряде других культур, имела в моем народе свои особенности, которые не возьмусь описывать, чтобы не перегружать читателя и не подвергнуться критике бо́льшей, чем могу вынести.
Окультуриваясь, некоторые адыгские мужчины наточили свои языки, словно кинжалы, или жала змей. Не то, чтобы опасаюсь их жал, просто не хочется лишних разговоров. Потому скажу только, что обряд умыкания изменялся в зависимости от района проживания, социального статуса и даже прихоти организаторов умыкания; изменения происходили и со временем…
12
Когда лай собаки оповестил о приходе гостей, Люсена, ее родители Шухиб и Уля, находились в летней кухне: покрытой соломой, саманной двушечке с земляным полом.
Глава семейства, столетний Шухиб сидел за русским столом2, на венском стуле, опираясь на инкрустированную серебром деревянную трость и, несмотря на значительный возраст, держался прямо.
Мой дед был костист, широк в плечах и высок; белые усы, борода клинышком, на носу очки. На бритой голове круглая шапочка из войлока по типу сванской; поверх черной косоворотки вязаная шерстяная безрукавка с продолговатыми деревянными пуговицами; галифе, толстые шерстяные носки почти до колен, галоши…
Утро, но Шухиб уже устал и хотел бы прилечь. Супруга Уля почти вдвое его моложе, но так медлительна: завтрак еще не поспел… Кухня кажется Шухибу слишком тесной. Наверно из-за пара от чугунка, в котором варится паста3.
13
Дверь отворилась. Вошли двое мужчин; один из них – дальний родственник Шухиба. Гостей пригласили к столу. Женщины поставили им пиалы с подоспевшим пшенным супом, пополнили тарелки с сыром и выложили весь хлеб.
Ранние гости принесли с собой чувство тревоги.
Мужчинам, наверно, уже лет по сорок. Смуглые, бородатые, с натруженными мозолистыми руками; седеющие волосы коротко острижены и едва заметны из-под папах.
Кирзовые сапоги гости оставили за порогом, но телогрейки не сняли. На ногах одного из мужчин носки, ноги другого замотаны в портянки. Гости прячут ноги под стульями и держатся перед старшим скромно.
Один из пришедших, отведав немного супа, словно спохватившись, извинился, что без гостинцев: «Когда шли, сельмаг еще не работал», расстегнул телогрейку и достал из нагрудного кармана пиджака деньги.
– На-ка, сходи в магазин, купи нам бутылку и себе конфет, – мозолистая рука с трауром под ногтями протянула Люсене несколько мятых рублей нового образца.
Мама взглянула на отца. Шухиб разрешающе кивнул.
14
Надев большие, не по размеру, старые резиновые сапоги с отрезанным голенищем, Люсена вышла. Привычно обходя лужи и рытвины, зашла в большой дом. Расположенный на одинаковом удалении от хлева с курятником и летней кухни, большой дом, как и двор, квадратный. Неоправданно широкая, тяжелая дверь дома никогда не запирается. Замков нет, только сломанная щеколда…
Оставив обувь у порога, Люсена прошла по застеленному ткаными дорожками дощатому полу прихожей в комнату. Из-за маленьких оконцев в комнате темно. Не включая электричество, девушка подошла к мутному зеркалу, висящему над столом. Увидев в нем типичную черкешенку, стройную смуглянку с ровным пробором в волосах, туго заплетенных в косы, на минуту задержалась возле него, затем надела демисезонное коричневое пальто, обула новенькие резиновые сапожки и вышла.
15
Мама пошла в сельмаг, а я чуть задержусь в доме и опишу его. Начну с подоконника, где в мое время стояла коробка со швейными принадлежностями. Хочу проверить себя. Когда в той усадьбе гостила я, на подоконнике стояли две старинные, украшенные ажуром, керосиновые лампы. Освещение в доме электрическое, но свет часто отключали, потому наготове стояли эти лампы. Были ли они в маминой юности?..
Традиция и постоянство во всем – в этике и этикете, и в материальной культуре, само собой – характерная черта моего народа. Черта, традиционно вызывавшая во мне постоянный протест…
Да, вот они, на месте. И не только ажурные лампы на месте, но и сырость, и мрак.
В том доме всегда было темно и сыро. Из-за слишком маленьких окон и кустов сирени, высаженных прямо под ними. Наверно, были и другие причины: саман, низкий фундамент, близость грунтовых вод…
16
Мой народ с древнейших времен боролся с сыростью, предотвращая таким образом сопутствующие ей болезни. Мы строили дома на холмах или склонах гор; возле дома не сажали высоких, затеняющих его деревьев; устраивали сквозняки, проветривая помещения при помощи двух входных дверей.
Однако после культурной депривации, вызванной не только поражением в войне за независимость и депортацией, но и событиями начала XX-го века, эти знания оказались утеряны.
В моем детстве многие дома Туркужина стояли либо в низине, у самого берега реки, либо в гуще сада, часто под сенью орешника.
В таких условиях первое и единственно возможное средство от сырости – сушка постели под летним солнцем. Одеяла и подушки маминого семейства, Апсо, все летние дни грелись на солнышке, но тепла не хватало и на полчаса; мне не хватало…
Постель, в которую мы с сестрой ложились вечером, будучи безупречно чистой, оставалась влажной и неприятно холодной; сестру при этом все устраивало, а я страдала.
17
Жили Апсо, для Туркужина, средне – не бедно, но и не богато. В тот год, когда мама вышла замуж, обстановка в доме состояла из трех железных кроватей, укомплектованных толстыми матрацами (по два и даже три на одной кровати), плюс, тоже толстые, ватные и шерстяные одеяла, и гобеленовые покрывала с восседающими друг на друге взбитыми подушками, накрытыми кружевной кисеей.
Кровати стояли вдоль стен со шпалерами. Над одной из кроватей висели портреты Шухиба с Улей, троих сыновей Шухиба, двое из которых погибли на войне; над другой – три картины младшего из погибших сыновей Шухиба, Мухаба: рысь в полный рост, павлин с распущенным хвостом, и собака с белыми барашками.
В доме также имелись две раскладушки; два стола – традиционный и русский; шесть венских стульев; пять табуретов, высоких и низких; громоздкий шифоньер с зеркалом на дверце и антресолями, врезавшимися в потолок; обитый железным уголком синий деревянный сундук в цветах и бабочках; чемодан, набитый облигациями государственного займа.
Скотину и другую живность я не считала.
18
В том доме всегда было слабое освещение, но много света; даже для меня.
19
Пока я осматривала большой домик Апсо, Люсена успела выйти из переулка на центральную, и единственную, дорогу селения. Она пошла по ней вверх, в сторону гор, в магазин, который мои односельчане называли «селъмагъ».
Долгое время тот магазин оставался единственным в Туркужине. Продавалось в нем, казалось, все на свете – от керосина и запчастей до конфет, водки и даже хлеба. «Даже» – потому что хлеб в Туркужине пекли в каждом доме. Адыгский хлеб, вся наша еда простая, сытная и полезная.
Всегда удивлялась зубам моих сельских сестер – они бросались в глаза здоровьем и белизной. Я смотрела что, сколько и как едят сестры, на образ их жизни и думала, что причина именно в этом.
Не скажу за всех, но мои родные – скромные крестьяне – ели, спали и говорили мало; молились в меру и только после пенсии, зато трудились без меры. Потому и выживали: и в голод, и в холод, и в войну…
20
Туркужинский сельмаг находился на пригорке; к нему вели длинные крутые ступени.
В то утро возле этих ступеней Люсена встретила Лиона – высокого, стройного шатена с тонким станом и белой кожей: молодой Тихонов из Пенькова4; только глаза у папы были ярко-зеленые; и мускулатура, конечно, трудовая.
Люсена видела Лиона и раньше. Он стоял с другими парнями возле школы. Одноклассницы говорили, что Лион комбайнер, но чаще водит зеленый грузовик, что удачлив – хорошо ворует колхозный урожай.
Правда, походы за колхозным урожаем у нас назывались не воровством, а прибылью, хэхъуэ. «Имеет хорошую прибыль», говорили о людях вроде папы; таких уважали.
По сельским меркам Лион считался зажиточным, но слыл забиякой и потому как жених не котировался. И это несмотря на исключительные внешние данные.
21
Вообще, в Туркужине, когда речь шла о мужчине, этот показатель (привлекательная внешность) был далеко не на первом месте. Напротив, красивый – значит будет гулять!
В целом, в глазах старших женщин, а именно они определяли рейтинги, все плюсы любого жениха, даже такого как Лион, обнуляла задиристость, а красивая внешность, в такой ситуации, служила контрольным выстрелом.