ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 1)

ТУТТУ

Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Этот роман основан на реальных событиях, но не отражает точные факты, а лишь повествует о том, как Я решала свои проблемы.

Предисловие

В семь лет я впервые поговорила со своим ангелом: играя в классики, во дворе.

– Ты уже решила, чем займешься в этой жизни? – спросил он.

– Да, стану писателем. Правда еще нет жизненного опыта: я ни разу не была в пионерском лагере; и не видела море. Пока нет событий, что можно описать.

Тут я вспомнила Наташку из соседнего подъезда и подумала: «Вот у кого бурная жизнь. Жила бы так я, уже бы писала».

Однако эту мысль я промолчала. Хотя, как можно промолчать одну мысль, когда молча же сообщаешь кому-то другую? Только сейчас об этом подумала, но, так и было.

Под «бурной Наташкиной жизнью» я подразумевала не только море, но и ее отношения с мальчиками: она уже целовалась, а я нет; она уже любила, а я нет. Что же это за писатель, который никогда не любил?

– И главное, я не любила, а писать можно только о любви, – добавила я убежденно.

Ангел молчал.

Я перестала прыгать и повернула голову не то налево, не то направо. Когда поняла, что меня по-прежнему слушают, продолжила:

– Видимо, какое-то время придется просто пожить. Накоплю материал и начну писать… в сорок лет. Сорок лет – в самый раз: уже не молодая, но еще не старая.

– Хорошо.

Посвящается Шуе… И нашему с ней народу.

В наказании, посланном нам Богом, таится милость, из каждого зла созидается особое благо, и греховное заблуждение тоже приносит пользу 1 .

Часть I

С детства не любила улыбаться. Мне казалось, если на моем лице не будет улыбки, беда не застигнет меня врасплох…

1

Я родилась в доме акушерки – когда у мамы начались схватки, Туркужинская сельская больница была на ремонте.

Меня зовут Я. Я – мое имя. Его дал мне отец. Взглянув на меня, восседающую голышом на руке акушерки, он восторженно произнес: «Это же я!» – а потом, удивляя родственников, твердил «это я» всякий раз, как заходила обо мне речь.

В мою первую ночь под крышей отчего дома, растормошив маму, отец сообщил, что нашел мне имя. «Я назову ее Я!» – сказал он, и, после небольшой паузы, услышал привычно-послушное: «Да, как пожелаешь».

2

На самом деле, в момент нашей первой встречи, папочка пережил ни что иное как опыт мистического единения. Такой опыт знаком шаманам, некоторым адептам религиозных традиций и духовных практик; людям искусства – художникам, музыкантам и поэтам – он тоже, по идее, должен быть знаком.

Папочка мой был эмоциональной, тонко организованной творческой личностью. Восторг отцовства приоткрыл для него завесу истины, и он испытал озарение; не распознанное, однако, ни им, ни его ближайшим окружением…

Да. Но как жить с таким именем мне, девочке, в самой консервативной среде, какую только можно представить?

3

Хотя утверждение «самая консервативная» вряд ли верно; оно наверно, наверняка, преувеличено.

Думаю, можно назвать и других жителей планеты, чья изолированность от внешнего мира, с потоками людей, товаров, религий и знаний, сформировала приверженность традициям…

Впрочем, так ли мы консервативны? И как узнать нравы народа? Туристической поездки, книг или фильмов, мало, чтобы составить верное мнение.

Ни один народ не узнать по экскурсиям. Чтобы изучить народ по-настоящему, надо с ним прожить достаточно долго. Хотя бы столько, сколько прожила среди черкесов я, пройдя путь от безусловной, самозабвенной любви к этому народу до глухой неприязни и невероятного отчаяния от того, что я – тоже черкешенка.

4

Не хотела начинать работу над этим романом. Не хотела писать в принципе. Литературный Дар – это бремя, тяжесть которого может осознать, наверно, только искатель.

Пишущий искатель – это же неудачник, несчастный, вечно жаждущий Тантал…

Когда в сорок лет мне напомнили, что пора принять Дар, я даже думала покончить счеты с жизнью, соскочить. Однако на следующий день после того, как эта мысль пришла на ум, в дверь позвонил продавец буддийской литературы.

– Прости, я без денег, – сказала я.

– Всего пятьдесят рублей за книгу, – буддист улыбался.

Улыбаясь в ответ, я подумала: «Для кого-то «всего», а для меня – недельный запас кофе».

Словно прочитав мои мысли, буддист достал из сумки и протянул две книги, в подарок.

«Я бы дала тебе денег, – вновь подумала я продавцу, – но у меня действительно нет ни рубля. И мне ужасно стыдно принимать твой подарок, потому что и у тебя тоже нет денег…»

5

Уже из названий подаренных книг было ясно – НЕЛЬЗЯ УБЕГАТЬ. Если все же смалодушничаю и соскочу на этот раз, в следующий свой заход столкнусь с еще бо́льшим объемом того, что принято называть кармическим долгом и не факт, что справлюсь тогда.

Недопустимо каждый раз вешаться, решила я, перезаключила договор с ангелом и, через тринадцать лет, принялась за дело.

Итак, Туркужин. Прошлый век.

6

Моего отца звали Лион, маму – Люсена. Семья отца, на момент моего рождения, состояла из отчима отца Хамида, матери Нуржан, старшей замужней сестры Нафисат, троих младших братьев – Кадыра, восемнадцати лет, Хусена, десяти лет, и Хасена, трех лет от роду. Все они – Нафисат, Лион, Кадыр, Хусен и Хасен – единоутробные, то есть от одной матери…

Ух, слово какое – «единоутробные» – покоробило. Опустила этим словом женщину до чистой биологии. Вспомнилось национальное блюдо жарума: рулет из бараньих кишок и жира, завернутых в требуху…

Скажу иначе: единственная дочь и старшая из детей Нуржан, Нафисат, родилась в первом ее браке; отец мой, Лион, родился во втором браке Нуржан; после смерти второго мужа, Нуржан выдали замуж в третий раз, за Хамида, и родились Кадыр, Хусен и Хасен…

К моменту моего рождения тетя Нафисат жила за рекой, с мужем и свекрами; она ждала пятую дочь…

У Хамида до Нуржан тоже была семья – жена и трое детей; они умерли разом от какой-то болезни; кажется, холеры.

7

Туркужин начала шестидесятых двадцатого века был стрёмным местом для молоденьких снох.

Какого это, с тремя ведрами (два на коромысле), в галошах, часто на босу ногу, до рассвета, ходить одной к роднику за водой. Даже зимой! А как же собаки, волки? А лихие парни? Бедная мама.

Но иногда я ей завидую…

Как бы это объяснить? Вот я пишу о годах маминого замужества и словно нахожусь в ее теле. Эта способность была и в детстве, но после одного случая она проявилась сильнее. Чувствую не только людей – зверей, птиц, других существ.

Слово «чувствую» не совсем подходит к описанию того, что происходит со мной в иные моменты. Но, как сказал один философ, использую те слова, какие есть; в моем случае, наверно, можно добавить также, и какие знаю.

С другой стороны, если не ошибаюсь, такое чувствование называется трансперсональным переживанием. В мировых религиях аналогичные состояния имеют свои названия. Но под рукой нет интернета, книг, чтобы свериться. Не помню даже, как называют эту способность исламские мистики; и намаз больше не делаю, а-то бы знала…

8

Так вот, мама помнит годы своего замужества, как трудные – так она о них и рассказывала, – а я, возможно, в силу собственного физического нездоровья, остро ощущаю молодость ее тела, ее внутреннюю прозрачность, чистоту, и та ее жизнь представляется мне прекрасной, временем счастья.

С другой стороны, как не согласиться – жизнь Люсены, действительно, была сурова. Но опять же, не беспощадна: в особо ненастные дни к роднику она не ходила – на телеге, запряженной мулом, за водой отправлялся глава семейства Хамид; он доставлял воду в бидонах…

Вечное напряжение с водой царило в семье из-за бабушки.

– Шайтан ночами мочится в наши ведра, – уверяла Нуржан и не разрешала готовить на «старой» воде, даже аккуратно накрытой накануне деревянной крышкой; вчерашней водой только мылись и поили животных.

9

Вернувшаяся с родника Люсена заставала уже растопленную печь – свекры просыпались так же рано.

После утренней молитвы Нуржан доила коров и коз; дедушка кормил скот и птицу; в сезон выводил коров-овец со двора на дорогу, где пастухи собирали стадо и гнали на пастбище.