Тудасюдакл – Две колеи (страница 3)
Естественно, 22 и 23 июля уже практически вся пресса обсуждала эти новости. Никто из журналистов не располагал ещё достоверными подробностями в полной мере – потому что радиоприёмник сразу стал предметом высшей секретности, и о содержании передач, не считая «ответственных за запись на бумаге» двоих офицеров, знало только полдюжины человек; королева, военный министр, глава МИД Кларендон, премьер Абердин, первый лорд адмиралтейства и начальник военно-морской разведки. Даже инженеры, которые пытались разработать некие заменители имеющихся аккумуляторных батарей, не знали, для чего они вообще предназначены.
Однако сообщения из множества других источников невозможно было скрыть. Тем более что это было прямо связано с торговлей и мореплаванием. Не пришедшие вовремя корабли = недоставленные грузы разного рода. Недополученные доходы и даже убытки. Многие и многие судовладельцы, получатели и отправители товаров, акционеры беспокоились с каждым днём всё сильнее из-за неопределённости происходящего.
Общий тон изданий стал тревожно-озабоченным. Весёлые карикатуры и подтрунивания исчезали, как снег под лучами жаркого солнца. Все уже начинали догадываться, что «странные летающие машины» и события в Азии как-то связаны. Однако вопрос был не только, «что произошло», но и «кто за всем этим стоит».
Многие газеты ухватились за идею, которая хоть как-то связывала разрозненные факты в одно целом. Суть была проста: «Япония изобрела какие-то там необычные орудия и вылезла из своей скорлупы».
Со всем тайным произошло неизбежное…
Конечно, когда эту тему начали затрагивать в британской печати, то и в других странах не могли не отреагировать. Начиная с 24–25 июля во французских газетах, например, появились статьи в духе «неожиданная вылазка врага», «попытки отвлечь союзные армии внезапным нападением с востока» и т. д. И с обязательным рефреном – не сдадимся, одолеем и так далее.
Но бесконечно это продолжаться не могло. Особенно после того, как к освещению событий подключился и печально известный Дэвид Уркварт. В своих публикациях, в присущей ему манере, согласно своей идее фикс, он вопил: «доколе наше правительство, подкупленное петербургским золотом, будет ещё и позволять подкупать аналогичным образом китайцев и японцев, чтобы они нападали на наши владения? Или недалёк день, когда Николай купит и Индию, и мы проснёмся однажды, и узнаем, что все навабы и все наши командующие служат ему, и нам там более ничего не принадлежит?».
На очередном парламентском заседании – 30 июля 1854 года – Абердин вынужден был огласить информацию о появлении неизвестной страны, чтобы утихомирить шквал обвинений со всех сторон хоть на время…
Дебаты разразились нешуточные! Одни спрашивали «и что теперь делать», другие кричали «зачем было столько скрывать», третьи требовали немедленно огласить всю информацию…
Урквартовы обвинения прекратились только совсем ненадолго, на день-два буквально, затем возобновились уже с новым лейтмотивом: «бездарное и подкупленное руководство иностранными делами допустило нападение неведомой державы, и даже сейчас всё ещё не посылает делегацию, чтобы скорее привлечь её на нашу сторону и покончить с проклятым врагом одним ударом».
После официального подтверждения в Лондоне вынуждены были дать свои скупые комментарии и все остальные европейские правительства. Турцию, конечно, заверили, что «её не бросят точно, и будут защищать до конца».
Ну а в Петербурге только-только – спустя полтора месяца – добрались наконец фельдъегерские сообщения, отправленные при первых воздушных разведках над Сибирью и Дальним Востоком 10–12 июня. Первоначально им не слишком поверили… до момента, когда 7–8 августа получили сведения о заявлении Абердина – кружным путём, через нейтральные страны.
Между тем, в Национальном комитете (правительстве) Лиенбаня 7 августа 1854 года происходило заседание – уже не паническое и экстренное, как в первые дни, а более упорядоченное. Решался вопрос: какой быть политике по отношению к внешнему миру.
Итог короткой дискуссии, окончившейся полным согласием, подвёл председатель:
– Итак, полная изоляция – невозможна. Да, мы можем технически существовать автономно или почти автономно. Но… мы уже ведь вмешались во внешние дела. Не следить за тем, что происходит в результате наших действий, было бы в высшей степени неразумно. Обладать возможностями, превосходящими всё, о чём жители иных стран могли бы только мечтать прежде, и держать их исключительно при себе, скрывать, например, давно известную нам надёжную защиту от бешенства… чем мы тогда будем, в принципе, отличаться от чванливых и жадных милордов?
Естественно, вмешиваться в войны без необходимости прямой мы, как и прежде, не станем. Но именно поэтому нам нужно как можно скорее донести и нашу точку зрения, известные нам факты, до внешнего мира. Очень важно, например, в кратчайший срок организовать в нейтральных странах демонстрацию готовящегося документального фильма о положении дел – чтобы у Британии не получилось мобилизовать общественное мнение и представить наши действия в Гонконге и на море как неспровоцированное, беспричинное насилие.
14 августа 1854 года лиенбанский самолёт – уже не с пленными, а с делегацией и всем, необходимым для показа фильма – прибыл в Берлин. Конечно, открытый визит стал настоящим фурором, однако цель была достигнута только условно. Да, довольно многие, увидевшие этот материал, были возмущены, но… правительство и влиятельные круги остались при своём мнении: как и раньше, интересы Пруссии требуют политики благосклонного нейтралитета (фактически – неявной поддержки) англо-франко-турецкого блока.
Аналогичный результат был и в Австрии, а в Сардинском королевстве даже не стали принимать другую делегацию, потому что король Виктор-Эммануил и его правительство превыше всего ставили возможность объединения Италии вокруг себя, чего невозможно было сделать без английской и/или французской поддержки.
В Дании кинопоказ вызвал куда более сильный отклик – немало ещё оставалось людей, помнивших, как британский флот громил Копенгаген в 1801 и 1807 годах. В Швеции публика отреагировала несколько сдержаннее, чем в Дании, однако в целом настроения «за нейтралитет» укрепились.
В США обнаружилось явное разделение: на Юге равнодушных или даже презрительно относящихся к «этим жёлтым» предсказуемо было намного больше, чем на Севере.
Естественно, ни о какой демонстрации ленты во Франции или Англии речи не шло. В обоих странах пресса высмеивала «жалкие потуги какими-то глупыми картинками оправдать захватнические устремления».
Не фурор, а фурорище
Естественно, независимо от отношения к содержанию документального фильма, сам факт предъявления звуковой киноленты – в 1854 году! – не мог не произвести сенсации. Журналисты, деятели театра, да вообще все – горячо обсуждали эту тему. На кинопоказы шли уже даже просто ради того, чтобы «увидеть ЭТО». Немало коммерсантов сразу стало искать возможности вложиться во внезапно появившийся вид искусства, выяснять, на каких условиях можно организовать если не съёмки, то сами демонстрации.
Стоит заметить, что привезли и некоторое количество других фильмов, художественных. Однако они вызвали у публики пусть и горячий интерес, но в итоге многие остались недовольны или изрядно разочарованы. Помимо того, что сюжеты явно были в духе совсем иной культурной традиции, так ещё и из страны, почти на целый век опережающей их собственные. Характерные реакции таких людей предсказуемы: «недопустимая степень вольности… полное неуважение к семье… подрыв устоев… чудовищно неприличная одежда» и т. д.
Впрочем, было немало вещей, вызывавших куда более жгучий интерес, чем кинематограф. Конечно, «гвоздём программы» стали сами самолёты. Узнать о них побольше, увидеть вживую, кто только не стремился! Привезённый запас популярных брошюр об этой технике разобрали везде буквально за минуту.
Своеобразным популярнейшим «аттракционом» стали демонстрации телефонов: пришлось даже ввести строгое правило – сказал тому, с кем пришёл, пару фраз на расстоянии, выслушал ответ, уступи место следующему.
С вечера до утра – новые толпы: на этот раз желающих посмотреть на электрическое освещение. Пришлось даже срочно присылать пару дополнительных самолётов с горючим для дизель-генераторов.
Репродуктор, транслирующий передачи лиенбанского радио, тоже привлекал всё новых слушателей. Правда, не всех их вёл обычный интерес – шли и сотрудники цензурных ведомств, и просто «благонамеренные граждане»; убедившись, что это не шутка, начинали думать, «как быть с подобной новинкой и не станет ли она орудием всяких карбонариев, это ведь не книга и даже не газета, тираж не уничтожишь».
Однако больше всего интереса проявили к радио не цензоры даже, а дипломаты. Буквально через считанные часы после начала демонстрации его возможностей в каждой столице – Берлине и Вене, Копенгагене и Стокгольме, Мадриде и Вашингтоне – приходили представители ведомства по иностранным делам и интересовались, «сколько стоит купить такую штуку для нашей прямой связи с зарубежными правительствами и обучить наших людей с ней обращаться?».
Следом за ними тянулись представители военных ведомств, судовладельцы…