Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 8)
– Когда вы нашли меня… – поворачиваюсь к авриалу, и голос у меня выходит тише, чем хотелось бы, почти шепотом. – Со мной был кто-то?
Он поднимает глаза. И впервые смотрит не сквозь, не мимо, а прямо, внимательно – и в этом взгляде нет холода, но есть что-то такое, от чего дыхание сразу сбивается, как будто за его тишиной уже прячется ответ, который я не готова услышать.
– Нет, – говорит спокойно, без паузы. – Ты была одна.
Одна.
Тело будто проваливается внутрь этой короткой тишины между вопросом и ответом. Не то чтобы я ожидала другого – но, чёрт, я надеялась. Хоть на след, хоть на тень, хоть на намёк, что Виктор тоже перешёл, пусть позже, пусть иначе, пусть с другим концом. Хотелось верить, что если я здесь, значит и он… хоть где-то рядом.
Но нет. Только я.
Опускаю глаза, будто пытаюсь спрятаться от самой себя, и просто киваю – медленно, механически, не доверяя голосу.
– Поняла, – тихо.
Аластор не добавляет ничего. Ни слова сожаления, ни попытки утешить, ни даже обычного равнодушия – только смотрит в упор. В этом взгляде нет холода, только ясность, от которой некуда уклониться. Как врач, сообщающий диагноз: не приукрашивает, не обещает, не лезет с ложной надеждой – просто оставляет тебя наедине с фактом.
Капитан Рейн отступает к двери, жестом приглашает идти следом. Я прижимаю книгу крепче, как щит, как якорь, как единственную вещь, которая всё ещё связывает меня с собой прежней, и выхожу в коридор.
Спина прямая, шаги ровные – не потому что внутри действительно спокойно, а потому что иначе всё развалится прямо здесь, на пороге. Это старая привычка – держать себя, когда никто другой не удержит.
Мы выходим в коридор. Капитан идёт чуть впереди – высокий, собранный, каждый шаг точен, как отмеренный по нотам в медленном, уверенном марше. Его плащ двигается за ним с ленивой, но безошибочной дисциплиной, будто ткань выучила ритм его тела наизусть. Он не говорит ни слова, и я не задаю вопросов. Мне сейчас не нужны слова. Мне нужно движение – простое, механическое, чтобы тело шло вперёд, пока разум плетётся следом, стараясь не споткнуться.
Иду и не могу остановить этот внутренний марш слов, цепляющихся друг за друга в голове, как рваные страницы старой книги:
Одна. Всё снова сводится к этому слову – точка, после которой уже не важно, сколько здесь коридоров, дверей, звуков или запахов, если с каждым шагом только сильнее понимаешь: ты – отдельно от всего, отдельно от всех. Смешно, я ведь привыкла быть одна и раньше. Только раньше одиночество было знакомым, почти домашним, его можно было укутать в заботу, в привычные вещи – книгу, плед, утренний кофе, голос Виктора в телефонной трубке. А теперь одиночество обросло чужой кожей, стало другим, жёстким, новым, непонятным.
Пальцы судорожно стискивают книгу. Её вес – реальный, физический, он держит, не даёт провалиться совсем. Я повторяю мысленно: «Работай. Читай. Ищи выход». Просто ещё один план. Пусть даже иллюзорный, пусть даже смешной, если смотреть со стороны. Главное – не дать себе раствориться в чужом свете, в этих гладких стенах, в их внимательной тишине.
Шаги капитана звучат размеренно, но в этом ритме есть что-то неуловимо человеческое, что-то, что поневоле хочется повторять. Я стараюсь подстроиться под его шаг, ловлю свой собственный темп, будто пытаюсь синхронизироваться хоть с кем-то, хоть с чем-то, чтобы не быть совсем выброшенной за пределы этого нового мира.
Я думаю о Викторе. О том, что он, наверное, снова ругает меня.
Наконец капитан останавливается у одной из дверей. Она из того же серого, почти графитового дерева, что и остальная архитектура, но стекло в ней мутно-белое, с лёгким искрящимся отливом, как инеем затянутое. Щелчок и дверь отступает внутрь беззвучно, будто сама решила пропустить меня.
Он не говорит: «Проходи». Но я всё равно вхожу и будто проваливаюсь в чужую жизнь.
Комната просторная, наполнена мягким светом. Справа – широкая кровать с простым, но красивым изголовьем, покрытая зелёным покрывалом, как свежая трава. Слева – рабочий стол из светлого дерева у стены, аккуратный, с лампой в форме прозрачного шара, дающей тёплый, рассеянный свет. Рядом со столом – высокий книжный шкаф, пока почти пустой. На стене напротив – большое зеркало в тонкой серебристой раме. Но главное здесь окно. Почти на всю стену, с видом на тот же сад, что я видела из окна кабинета авриала.
Всё чисто, сдержанно. И всё моё.
Моё… временно.
Я разворачиваюсь. Капитан Рейн всё ещё стоит на пороге, прямая спина, руки за спиной, подбородок чуть опущен – наблюдает. Не как охранник. Как тот, кто знает, насколько важно сейчас каждое слово.
– Никто не должен знать, откуда ты прибыла, – говорит он. – Ни здесь, в Коллегии, ни за её пределами. Это приказ авриала.
Я не двигаюсь. Не отводя взгляда, медленно киваю. Потому что понимаю: это не просто требование безопасности. Это защита. Или, может, защита, замаскированная под требование.
– Для всех ты – пустая. Прибыла недавно из Кадора. Прошла базовую адаптацию. И получила разрешение на работу с архивом.
Я смотрю на него.
На секунду мне кажется, что воздух в комнате стал гуще. Как патока – сладкий, но липкий. Я медленно моргаю. Эти слова будто ударили в грудь, точно ладонь, приложенная с неожиданной силой. Новая биография? Уже придумана? Внедрена?
–
– Удачи, – коротко добавляет капитан и, не дожидаясь ответа, уходит. Дверь закрывается без щелчка. Как будто она не прикрылась, а растворилась, впитала его шаги, его голос, и оставила мне только тишину.
Я остаюсь на месте. Несколько секунд просто стою, вцепившись в книгу, будто она – последнее звено между мной и здравым смыслом. Воздух в комнате чуть дрожит, или это я дрожу? Кожа покрывается мурашками, как от сквозняка, которого нет. Впервые за всё это время я одна.
Делаю шаг вперёд, и пол бесшумно откликается под ногами. Медленно провожу рукой по гладкой поверхности стола, чувствую прохладу материала – будто здесь не касались ничьих рук. Как будто всё здесь ждало только меня.
Книга всё ещё в моей руке. Держу её аккуратно, как что-то священное. Или проклятое – не решила. И только после этого позволяю себе разогнуться. Вдохнуть по-настоящему. Словно до этого дышала в маске – чужой, плотной, со вкусом металла и притворства.
Оборачиваюсь и взгляд падает на зеркало. Подхожу к нему ближе. Медленно. Словно от этого зависит результат. Как будто подойду резко и отражение отступит, скроется, разобьётся. Но оно не исчезает. Оно… я.
Длинные, тёмно-каштановые волосы падают на плечи мягкими волнами, но сбились, спутались. Кожа светлая, с розоватым оттенком, подчёркивает усталость под глазами. Губы – сжаты, будто всё это время я не позволяла себе выдохнуть. Платье, ещё недавно элегантное, кроваво-красное, с открытыми плечами, теперь выдает то, через что я прошла: в нескольких местах ткань порвана, на подоле – следы пыли, а на боку – тёмное пятно, будто от падения.
– Ну что, Волевская, – тихо говорю в отражение. Голос звучит хрипло. – Добро пожаловать в новый сезон собственного сериала. Героиня: ты. Против всех.
Отражение не отвечает. Оно просто смотрит. И, возможно, в нём мелькает тот самый взгляд, с которым Виктор смотрел на меня, склоняясь над досье в полутёмной комнате: «Смотри в суть. Не в реакцию. Не в обёртку. В суть.»
Сейчас – суть в том, что я здесь. Живая. В чужом мире, с поддельной историей. Но со своей головой. И с книгой, которую, чёрт возьми, я переведу.
Медленно открываю первую страницу. И тут же – не по своей воле – проваливаюсь в память.
Перед глазами – отец. Высокий, с тёплым, чуть усталым взглядом и мягкой улыбкой, которую он приберегал только для меня. С тех пор, как ушла мама, он стал всем. Моя стена. Моя опора. Мой дом.
Он учил меня итальянскому. Мы устраивали настоящие дуэли за обедом – он говорил одно, я отвечала на другом, и каждый раз, когда я ошибалась, он хмыкал и терпеливо поправлял. Иногда нарочно. Чтобы я злилась. Чтобы снова пробовала. Чтобы не сдавалась.
Он мечтал о Флоренции. «
Эта мечта была нашей. И смыслом. И утешением.
А потом – зима. Падающий снег, хруст асфальта под шинами, запах мандаринов в пакете на заднем сиденье.
Перекрёсток. Свет фар. Вспышка. И пустота.
Он успел только закрыть меня собой. После этого всё стало другим. Дом – слишком тихим. Воздух – слишком тяжёлым. Флоренция осталась в книгах. Итальянский – в его голосе, который я теперь слышу только в голове.
Открываю глаза.
Вытираю щеку тыльной стороной ладони. Не уверена, как именно сюда прокралась эта слеза. Просто соскользнула, без разрешения. Книга в руках кажется тяжелее, чем минуту назад – как будто она вдруг стала чем-то большим, чем просто переплетённые страницы. Напоминанием. Связью.