Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 7)

– Этот дневник принадлежал человеку, который жил много веков назад. И по некоторым данным, он был здесь не всегда.

Я замираю, не принимая сразу. Что значит не всегда?

– Мы подозреваем, – продолжает он, – что он перемещался. Между мирами. Между этим… – он оглядывается чуть в сторону, на сад за окнами, – и тем, который ты называешь своим.

Я беру книгу. Осторожно. Как если бы она могла обжечь. Или… ожить. Страницы тяжёлые, плотно сбитые, с пожелтевшими краями. Раскрываю и взгляд тут же цепляется за строки – тонкие, изящные изгибы букв, плавные, живые, как привет из прошлого, которое я так отчаянно старалась не забывать. Сердце на секунду замирает, дыхание сбивается, и мне кажется, что я вновь стою на отцовской кухне, слышу знакомый голос, смеющийся у плиты.

– Я… знаю этот язык, – выдыхаю наконец, едва справляясь с дрожью в голосе. – Это итальянский. Старый, с примесью разных диалектов, кое-где встречается латинская грамматика, но… я понимаю его.

Аластор не двигается, не задаёт лишних вопросов – только медленно кивает, словно ожидал именно этого ответа, но хотел услышать его от меня, убедиться в том, что догадка не подвела.

Перелистываю страницы дальше, пока ещё не читая, просто позволяя глазам скользить по знакомым словам – почти так же, как пальцы скользят по шраму, который сросся с кожей, но всё равно напоминает о том, что он был и всегда будет частью меня.

– Он действительно… перемещался?

– Мы не знаем, как. Но он должен был писать об этом в своем дневнике. И если кто-то способен их понять теперь – это ты.

Машинально листаю страницы, пальцами ощущая шероховатость бумаги и понимаю… точнее я НЕ понимаю. На каком языке я должна перевести ему эти фразы, эти обрывки чужих мыслей, если он ни слова не понимает ни по-итальянски, ни по-русски?

Меня вдруг прошибает холодная дрожь – неужели я даже не спрашивала себя об этом раньше? На каком языке он говорит? На каком языке сейчас разговариваю я?

Осторожно, будто наступаю на хрупкий лёд, прислушиваюсь к себе – слова складываются легко, слишком легко, будто я всегда знала, как их произносить, но… это ведь не мой язык. Ни русский, ни английский. Гортанные, точные, непривычные звуки, чужая интонация, которую, кажется, подхватывает само горло, не давая мне ошибиться.

Чёрт. Я говорю… не на русском. И даже не понимаю, какой язык это вообще. Он словно вплетается мне в мысли, просачивается между словами, и я позволяю этому случиться, потому что иначе – никак.

Что-то здесь не то.

Бросаю взгляд на Аластора – он смотрит спокойно, внимательно, так, как смотрят не на человека, а на вещь, с которой ждут подвоха. Не доверяет, конечно, но и не скрывает интереса. И я вдруг чувствую – вот оно, настоящее ощущение чужеродности. Как будто меня уже… подстроили под этот мир. Даже не спросили – просто выдали инструкцию: «Загружайте язык, загрузка завершена». Я теперь понимаю их так же хорошо, как и саму себя – если не лучше.

На секунду мне хочется рассмеяться. Может, всё ещё сон? Может, где-то в реальности я лежу, и мой мозг играет со мной в театральные постановки – а этот тип с глазами, холодными, как сталь перед закалкой, уже навязывает мне новую программу? Спасибо, уважаемый авриал, теперь я буду говорить и думать так, как вам удобно. Даже во сне, видимо, я остаюсь материалом для экспериментов. Почему-то это почти не удивляет.

Молчание висит между нами. Я не размыкаю губ. Он тоже. Книга в моих руках тяжелее, чем должна быть. Или это не книга. Это груз. Ответственность. Или ловушка. Пока непонятно.

– Тебе будет предоставлена отдельная комната в Коллегии. Всё необходимое для работы и жизни – тоже. Книги, материалы, питание, одежда. И безопасность.

Я слушаю, как он говорит это ровно, по-деловому, будто диктует условия заключённой сделки. «Всё необходимое» – звучит как: «Тебе не о чем беспокоиться, пока ты здесь нужна». Комната. Материалы. Безопасность. Новый инвентарь для нового экспоната.

Прищуриваюсь, подняв на него взгляд, не скрывая недоверия:

– А зачем вам вообще… помогать мне?

Я не произношу «вы же меня не знаете», «я могла бы быть кем угодно», «я могла бы быть угрозой» – всё это уже есть между строк.

Аластор чуть наклоняет голову, как будто удивляется, что я вообще задала этот вопрос. Или что ещё сомневаюсь.

– Как я уже сказал, – отвечает он с той же ровной холодной силой, – я давно искал способ расшифровать эти записи. Пытались лучшие переводчики, но никто не справился. Никто не мог даже понять структуру текста. Теперь у нас появился шанс. Ты – этот шанс.

Он говорит «шанс», а я слышу «последняя ставка». Без истерики, без эмоций. Просто факт.

– Мне нужен перевод. Твоё появление здесь… неожиданная случайность. И всё же странным образом – в тот самый момент, когда мне особенно нужна информация из этой книги.

Я приподнимаю бровь, чуть склонив голову. Усмешка появляется сама – быстрая, короткая, сухая. Почти как нервный тик.

Конечно. Случайность. Если, конечно, можно назвать «случайностью» моё фееричное падение в картину посреди выставки. Там ещё были кровь, паника и ощущение, что ты разлетаешься на молекулы. Чистая случайность.

Но вслух я этого не говорю. Вместо этого вскакиваю со стула и смотрю ему прямо в лицо:

– Простите, но я не первая кто оказался здесь. За пару недель до меня на той же выставке пропала женщина. И если этот портал был открыт, значит, она тоже могла попасть сюда. Понимаете?

Он не двигается. Даже не моргает. Только смотрит. Словно сканирует каждую складку моего лица, проверяя, правда ли то, что я сказала, или это очередной эмоциональный выпад.

– Имя? – спрашивает он после паузы, и в этом голосе – не формальность, а уже действие. Щёлкнул внутренний механизм, выстроился маршрут.

– Ольга. Светлые волосы, рост примерно, как у меня. Умная, собранная. Не из тех, кто просто исчезает. Мы с Вик… – я осекаюсь. Рано. Не сейчас. – …мы её искали.

Он делает почти незаметный кивок.

– Я передам Стражам. Если она попала сюда, её след найдут.

Я стою, сжав кулаки. Всё ещё ощущаю, как кровь пульсирует в пальцах. Как будто только что бросила вызов кому-то куда сильнее – и всё ещё держу удар. Он, впрочем, воспринимает это не как вызов. Не обижается, не спорит. Просто кивает, как будто ставит галочку: информация принята, задача поставлена.

– Что ж, – говорит он чуть тише. – Тогда – договор. Я предоставлю тебе комнату в Коллегии. Всё необходимое: питание, одежда, материалы, книги, инструменты. Если понадобится помощь – скажешь. Безопасность, – он делает акцент, – обеспечу лично.

Я прищуриваюсь, не скрывая скепсиса. Это уже не похоже на временное гостеприимство. Звучит как контракт. Как аккуратная вербовка, где все условия заранее оговорены.

– А взамен?

– Перевод. И честность. Если ты найдёшь в этих записях что-то важное, ты сообщаешь мне сразу.

Качаю головой, медленно, будто примеряю на себя: насколько мне подходит такой расклад. Нравится ли мне быть встроенной частью чьей-то системы. Не нравится – но, чёрт, он честнее, чем я ожидала. На мгновение опускаю взгляд на книгу в руках: тяжесть, ответственность, шанс – всё это лежит у меня на ладонях.

– Ладно, – выдыхаю наконец. – Я попробую. Но вы должны понимать: я перевожу не для вас. Я делаю это, потому что хочу понять, как вернуться.

– Это разумный мотив, – отвечает он, и в голосе нет ни тени иронии, ни осуждения.

Словно по сигналу – или, может быть, в этом мире действительно не бывает случайностей – дверь за моей спиной бесшумно приоткрывается. Я оборачиваюсь слишком резко, как всегда, когда нервы натянуты до предела, и замираю: в проёме появляется мужчина, ростом чуть выше среднего, с гибкой, почти кошачьей осанкой и светлыми, длинными волосами, собранными в низкий хвост. Лицо открытое, с тонкими чертами, но взгляд – не из тех, что отводят в сторону: внимательный, глубокий, как у человека, привыкшего всё видеть и ничего не говорить лишнего. В его манере держаться есть лёгкость, почти невидимая пружина внутреннего достоинства.

На нём – строгая тёмно-синяя форма с бархатистым отливом, идеально сидящая по фигуре, но носит он её как-то по-домашнему, без тени показной строгости. Плащ чуть сбит набок, ворот небрежно отогнут, будто в спешке. На груди – всё тот же символ, что я видела на щите в лазарете: эмблема звезды, едва заметная, словно это просто знак принадлежности, а не символ статуса.

Он окидывает меня коротким взглядом – не оценивающим, скорее подбадривающим, как если бы заранее знал, что впереди у меня будет не самый лёгкий день, но справиться можно.

– Капитан Маркус Рейн. Он проводит тебя в твою комнату, – говорит Аластор. – Уверен, ты найдёшь её подходящей.

Капитан отвечает кивком, в котором нет ни военной чёткости, ни безразличия – только живая, спокойная готовность. Его глаза встречаются с моими – и в этом взгляде я вдруг чувствую не скрытое недоверие, а скорее тактичное участие. Будто он уже привык встречать чужих людей в этом мире и умеет делать их присутствие чуть менее острым.

– Пойдём, – говорит он мягко, но не торопит.

Я уже собираюсь повернуться к выходу, но что-то внутри дёргается. Ощущение незакрытой двери. Нет, не двери – раны. Вопроса, который сжимается в груди, как заноза.

Я останавливаюсь. Слишком резко, даже капитан на пороге чуть напрягается, улавливает перемену в воздухе – здесь, кажется, вообще нельзя быть незамеченной.