Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 10)
– Этот символ… – начинаю я вслух.
Мойра перехватывает мой взгляд и легко кивает:
– Это символ нашей Искры. То, что нас связывает. То, что даёт силу.
Внизу сталь лязгает. Стражи работают мечами – длинные, однолезвийные. Двое сходятся, перекрещивают клинки, и в момент удара металл вспыхивает тонким, почти невидимым всполохом света – у кого-то голубого, у кого-то красного, будто Искра отвечает на движение, делает его осязаемым.
– Оружие усиливают своей Искрой, – комментирует Мойра, облокачиваясь на холодный парапет. – Кто-то вкладывает силу, кто-то – быстрое восстановление кромки, кто-то формирует вокруг себя частичный щит. Видишь? – она кивает на бойца, чья тёмная фигура отражается будто в призрачном стекле: вокруг предплечья мерцает голубоватый овал – меч соперника с глухим щелчком соскальзывает по невидимому барьеру.
– Почему просто не шарахнуть Искрой напрямую? – не удерживаюсь я. – Эффектней же.
Мойра криво усмехается:
– Искра силестина не для убийства, – продолжает она уже серьёзнее. – Это энергия, а не стрела. Она истощается. Убийственные выплески оставляют пустоту внутри – потом неделями лежишь, пока ядро не наполнится снова. Проще и безопасней вложить её в сталь.
Один из стражей уходит в перекат, подпрыгивает и меч с размахом сбивает пульсирующий щит противника. Воздух вспыхивает в том месте, будто на секунду открылось окно в другой спектр. Я вслушиваюсь в их ритм, в сухие выкрики капитана на площадке. Стражи двигаются пружинисто, точно знают, куда ставить стопу, где подать плечо. Молодые – да, но в каждом движении дисциплина, будто их выковали вместе с оружием.
– Ты тоже страж? – спрашиваю, не сводя взгляда с арены.
– Нет, – Мойра откидывает назад чёрные волосы. – Я помощница авриала Аластора. Координатор дел, хранитель секретов и главный громоотвод его дурного настроения.
– Звучит… серьёзно.
– Скучно и тяжело, – поправляет она без тени самодовольства. – Он сложный. Слишком прямой, слишком железный. Иногда кажется, что разговариваешь с клинком, вот‑вот дрогнет – и отрежет вопрос вместе с ухом.
Я молчу. Смотрю вниз, на арену, где двое стражей сливаются в дуэль, как два потока – чётких, точных, взаимозависящих. Их Искра вспыхивает при каждом касании, как сдержанное пламя, как напоминание: красота может быть опасной.
– А авриал Аластор участвует в этом? – спрашиваю, чуть тише, чем хотела.
Мойра хмыкает, отбрасывая на меня быстрый взгляд, в котором чуть больше уважения, чем иронии:
– Он не просто участвует. Он создаёт это. Не просто командует – формирует само поле, закладывает структуру. Даже когда его нет, всё держится на его порядке. Всё, что ты сейчас видишь, его методы, его контроль. Его тень на арене.
– Его боятся?
Она замолкает. На секунду слишком тихо – как в комнате, где кто-то только что закрыл дверь.
– Боятся… Да. Но это не страх перед злом, не ужас перед чудовищем. Это… другое. Это когда ты знаешь, что у стены есть уши, и эта стена – он. Что он не забудет ни одну ошибку. Не потому что мстителен, а потому что память у него – как у артефакта. И неотвратимость – такая, что дыхание сбивается.
Мойра поворачивается ко мне, в её голосе – почти ласковая усмешка:
– Боятся – и идут за ним. Потому что с ним никто не падает в пропасть один. Если ты упал – он спрыгнет следом. Или подтянет. Или убьёт, чтобы не мучился. Уж прости за прямоту.
Я киваю. Проглатываю сухость во рту.
– Пугающе надёжно, – говорю. Больше себе, чем ей.
– Вот именно, – кивает она. – Надёжность, от которой хочется убежать. Но убегаешь – и оказывается, что вся земля под ногами – это он и был.
Смотрю на арену и замечаю одного из стражей. Волосы тёмно-русые, до плеч, слегка взъерошены. Лицо – острое, с жёсткими скулами, с прищуром, в котором читается абсолютная концентрация. В гуще тренировочной схватки он словно центр вихря. Движения точные, резкие, почти хищные. Меч – удлинённый, чуть тяжелее, чем у других, – будто продолжение его тела. С каждым ударом лезвие вспыхивает ярко-красным, будто в кровь замешанным светом. Не сияет – горит.
– Это Юджин, – говорит Мойра с чуть кривой улыбкой. – Один из самых амбициозных. Настолько, что иногда забывает – не все битвы выигрываются лоб в лоб.
– Он силён, – замечаю, не отводя взгляда.
– Очень. И умён, кстати. Только вот гордыня… – Мойра вздыхает. – Если бы он научился держать язык за зубами и не пытался доказать всем, что лучше них – мог бы быть идеальным капитаном. Но пока… он – огонь. Неочищенный. Яркий, но опасный.
Юджин отходит в сторону, делает круг, затем резко разворачивается и в одном движении сбивает оружие соперника. Красная Искра вспыхивает вдоль клинка, как трещина в воздухе. Соперник падает на колено, и тотчас же – короткий поклон, сухой, формальный. Без насмешки. Но и без мягкости.
– Пошли, – вдруг говорит Мойра, отталкиваясь от перил. – Тебя ещё ждёт завтрак и короткий инструктаж по тому, как выживать среди колючек вежливости и уставов.
Она поднимает подбородок, а её голос становится чуть тише, но в нём появляется что-то, что я не сразу могу определить. Забота? Или предупреждение?
– И да, сразу скажу: если кто-то будет задавать слишком много вопросов или пытаться… поддразнивать тебя, просто улыбайся и кивай. Здесь это иногда спасает даже лучше, чем Искра.
Я усмехаюсь, коротко и почти по-детски, хотя в груди всё ещё колет тревогой.
– Спасибо за совет. Но обещать ничего не могу. Не уверена, что смогу просто молчать, когда вокруг столько странного.
Мойра смотрит на меня с тем самым заговорщицким прищуром, в котором угадывается и одобрение, и чуть-чуть вызова, словно она ждёт, что я всё равно нарушу её правила – и это даже к лучшему.
Без лишних слов мы разворачиваемся и уходим прочь от арены. Мир за спиной гудит, искрит, живёт своей боевой, жестокой красотой, а я иду вперёд, всё плотнее врастая в этот странный, пугающий, неотвратимо настоящий новый день.
***
Рефекторий – совсем не то, чего я ожидала. Больше похож на обсерваторию, только без телескопов – просторный, светлый, будто капсула, подвешенная в небе. Потолок полностью прозрачный. Свет льётся сверху мягко, не режет глаза, окутывает всё внутри золотистой дымкой. Воздух… удивительно тёплый, с ароматом древесной смолы, чуть карамельного печенья и свежести мокрых листьев – как ранним утром в саду после дождя.
Столики круглые, из светлого дерева, по краям – тонкая резьба, словно кто-то расписал их вручную. Стулья обиты мягкой зелёной тканью, цвет которой напоминает мох.
Первое, что ощущаю – как десятки, нет, сотни взглядов цепляются за нас, острыми крючками. Разговоры не замолкают, но становятся тоньше, настороженней. Пытаюсь держать спину ровно, подбородок чуть выше – не демонстративно, просто чтобы дыхание не сбилось от этой невидимой волны внимания.
Мойра слегка касается локтя – лёгкий, почти дружеский жест.
– Не переживай, они просто любопытствуют. Не каждый день в Этерисе встретишь пустую. А особенно в самой Коллегии.
– Это так заметно? – шепчу, наклоняясь к ней. – Я, вроде бы, без штампа на лбу.
– Чувствуют. Искра резонирует на Искру. От «пустых» тянет тишиной, как от закрытой двери. Для силестина это бросается в глаза сильней, чем красный флажок.
– То есть я хожу и звякаю вакуумом?
– Ха, почти. И не обижайся: в Коллегии пустым делать нечего. Искра – наш хлеб. Хотя есть исключения… – Она кивает в сторону дальней половины зала: там за коротким столом сидит капитан Рейн, невозмутимый, как гранит. – Он тоже пустой. Но в коллегии – по воле командующего. Старый друг, говорят.
Я машинально провожу взглядом: Рейн сидит прямо, будто позвоночник у него из того же камня, что и стены у авриала. Высокий, худой. В плечах нет ширины солдата, но осанка – та самая, которую не путать ни с чем. Прямая не от гордости, а от привычки держать себя. В лице резкие черты: скулы выдаются чуть больше, чем нужно для правильной красоты, губы тонкие, взгляд ясный. Он не смотрит по сторонам. Не контролирует. Просто присутствует.
Это… неожиданно. Аластор, воплощение силы, командующий стражами – и рядом кто-то без Искры? Не инструмент, не подчинённый, не ученик – друг. Значит, он видит ценность не только в силе. Или… видит то, что я пока не понимаю.
Тем временем Мойра уже машет знакомым, смеётся, перебрасывается приветствиями. Стражи отвечают ей добрым «Свет тебе» или поднимают кружки с мутно‑багровым напитком. Меня продолжают фиксировать взглядами – больше любопытство, чем вражда, но всё же.
Мы добираемся до свободного столика у окна. Сажусь, осторожно – будто под стулом может что-то хрустнуть. Поднимаю взгляд и вижу, как к нам направляется парень в форме стража, будто вышедший из чьей-то утопической фантазии о том, как должны выглядеть добрые силы вселенной. Он стройный, почти невесомый в движении, волосы длинные, мягкие, светлые, падают на плечи волнами. Глаза голубые, чистые, но не холодные – наоборот, в них что-то удивительно тёплое, будто кто-то оставил в них свет утреннего окна.
Он выглядит… ангельски. По-другому и не скажешь. Не в смысле бесплотной благости – а так, как выглядят те, кто умеет быть рядом, не вмешиваясь. Кто просто есть – и этого достаточно.