Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 3)
Толкаю дверь, надеясь увидеть кафель, зеркало, воду. Что угодно обыденное, земное, настоящее. Но нет. Делаю шаг внутрь – и замираю.
Это не туалет.
Комната – не освещена полностью, только пара лампочек на потолке. Всё захламлено. Мольберты, банки с краской, кисти, тряпки. Всё пахнет старым деревом, пылью, льняным маслом. Воздух густой, неподвижный, как в сундуке с воспоминаниями.
Я стою в дверях. Мозг ещё не догнал, где я, но тело уже понимает: я попала куда-то, где не должна быть.
Слева – штабеля рам, пустые холсты. Справа – полки с красками, ржавые тюбики, засохшие палитры. Тут давно никто не убирал. Или, наоборот – никто не должен был убирать.
Делаю шаг, слышу хруст засохшей краски под каблуком. Сердце колотится в горле – сбивается, будто пытается перепрыгнуть через рёбра и выйти наружу.
И тогда вижу её.
В самом конце комнаты стоит полотно во весь рост, подпёртое массивной подставкой, как экспонат, который забыли вынести в зал. Фон – глубокий, чернильно-синий, почти чёрный. На нём – россыпь звёзд, серебряно-ледяных. Меня к нему тянет, как к дыре в реальности, которую хочется потрогать, чтобы убедиться: это всего лишь краска.
Подхожу ближе. Пальцы тянутся сами. Холодок ползёт по позвоночнику – будто подталкивает. Кончиками касаюсь тёмного участка и… ладонь проваливается. Без сопротивления, будто опустила руку в воду.
Я резко одёргиваю её. Кожа сухая, чистая. На холсте – ни следа.
– Что за…
В этот миг скрипит дверь позади.
– Анна! – Виктор врывается, быстрый, встревоженный. Его голубые глаза прошивают комнату. – Ты куда пропала? Я уже весь зал обошёл.
– Здесь… Картина. Она… странная.
Он бросает взгляд на полотно, сдержанно хмурится.
– Странная – пол галереи странные. Мы не за этим здесь.
Виктор, я серьёзно. – Поднимаю руку, показываю пальцы, как доказательство. – Я коснулась… и моя рука прошла сквозь полотно.
Он вздыхает. Терпение в его голосе – на пределе. Но под ним – тревога.
– Анна. Адреналин, плохой свет. Ты могла…
– Думаешь, я перепутала реальность с краской? – ухмыляюсь криво. – Может, именно так и исчезла Ольга? Просто… шагнула туда.
Виктор подходит ближе, обходит меня, встаёт между мной и холстом – как щит, как барьер. Его рука едва заметно отталкивает меня назад.
– Не проверяем. Ни гипотезы, ни краску, – отрезает. – Если там чёрная дыра, у нас нет страховки на чёрные дыры. Уходим.
Я задерживаю взгляд на полотне. На этом странном, неподвижном небе и звёзды на нём будто двигаются – нет, конечно, не двигаются. Просто кажется. Или не просто? Могла ли Ольга исчезнуть именно здесь? Пройти сквозь это небо, как сквозь дверь?
Возможно. Но мне не хочется это проверять.
Виктор прав. Надо уходить.
Я разворачиваюсь и в ту же секунду под ногой – что-то скользит. Может, тряпка, может, мазок краски. Может, я просто слишком тороплюсь уйти.
Нога уходит вбок. Мир накреняется.
– Чёрт, – вырывается у меня, когда я понимаю, куда лечу. Прямо в картину.
Виктор успевает повернуться. Его глаза – расширяются, тянутся за мной.
– Анна!
Слишком поздно. Полотно встречает меня не как преграда – как вода. Я не врезаюсь – я проваливаюсь. Сквозь ткань, сквозь краску, сквозь реальность.
Последнее, что слышу, – голос Виктора, сорвавшийся, отчаянный:
– Анна, чёрт возьми!
А потом – ничего, только чёрный шелест и падение.
Глава 2
Секунду назад я еще тянулась к Виктору, слышала его голос – «Анна!» – а в следующую всё смывается. Привычная плотность мира исчезает, ступни ускользают в никуда, и даже страх, похоже, отцепился, будто потерялся в дороге.
Тело откликается странно: тошнит, ломит в висках, руки судорожно пытаются схватиться за что-то, хоть за свою тень. Веки сдавлены, и вдруг – вспышка. Свет такой яркий, что кажется не светом, а болью. Моргаю, но всё равно перед глазами белая пустота – плотная, тягучая, беспощадная. Я не различаю ни стен, ни углов – ничего, кроме этого наглого ослепления.
Тело реагирует быстрее разума: судорожно хватаю воздух, жадно, будто там действительно есть чем дышать. Пытаюсь выхватить хоть что-то из этой белизны – хоть один знакомый силуэт, хоть тень. Где Виктор? Где его голос? Где его тяжёлый, полный иронии вздох:
– Виктор! – кричу сорвано, захлёбываясь воздухом, который не пахнет ничем, только этой пугающей белизной.
– Виктор… Черт возьми…
Протягиваю руку. Слепо, отчаянно. Мне нужен он. Его пальцы. Его плечо. Любое прикосновение, которое скажет: я ещё здесь, но вокруг – пустота.
И вдруг чьи-то руки – грубые, жесткие, слишком сильные – хватают меня за плечо, сминают ткань платья, врезаются в кожу, как будто выдёргивают меня из небытия. Я дергаюсь, скручиваюсь, кричусь, вырываюсь – инстинкт сильнее страха.
– Пусти!
Ударяю кого-то локтем, брыкаюсь, кричу не своим голосом – паника заполняет каждую клетку. Всё мельтешит, я ничего не вижу, только свет и резкую тень боли. Но меня тянут слишком резко и я теряю равновесие. Всё сливается в один срыв. Падаю. Грудью. Боком. Лбом – об что-то твёрдое. Внутри вспыхивает боль. Мир разлетается.
– Ви…ктор… – шепчу едва слышно.
И вдруг рядом снова появляются чужие руки, но на этот раз в них нет угрозы – только осторожность, какая-то неуверенная мягкость. Меня приподнимают, крепко, но бережно. Лицо утыкается в тёплую грудь, ткань пахнет металлом и… грозой?
Меня уносят – уже не грубо, а осторожно, и сквозь сон, сквозь пелену полузабвения, как что-то драгоценное. Тепло чужого тела становится единственным, что удерживает меня на поверхности. Всё остальное – растворяется во мраке.
Глава 3
Лежу. Глаза закрыты. На долю секунды не могу даже распознать, кто я и что происходит: руки – тяжёлые, голова гудит, в висках покалывает. В теле чувствуется слабость, будто меня разрядили, как батарейку. Но сердце бьётся учащённо, и это возвращает ощущение себя. Что-то подо мной… твёрдое, но мягкое. Кровать?
Запах.
Вдыхаю – глубоко, осторожно – и чувствую, как внутри всё сжимается. Травы. Горькие. Как будто разжевала лес. Но за ними – что-то другое… сирень? Свежая, пыльная, как только что принесённая с улицы. Весна? Но почему здесь пахнет весной?.. Где я вообще?
Шорох. Слева.
Кто-то приближается. Шаги мягкие, как у кошки, почти неслышные, но я чувствую их всем телом. Кто-то наклоняется. Близко. Слишком близко.
Во внезапном испуге распахиваю глаза и вижу мужскую фигуру, склонившуюся надо мной. Он что-то бормочет негромко, а рука тянется к моему лицу. Сердце пропускает удар. Бум. И тут же колотится с бешеной скоростью.
Не даю ему договорить. Паника взрывается внутри, как нагретая до красна пружина: срываюсь с постели – но ноги тут же подгибаются, тело не слушается. Всё разом рушится: вцепляюсь в край кровати, спотыкаюсь и грохочущим комом падаю на пол. Рядом что-то звенит – я задела стакан. Он падает, разбивается. Стекло – вспышка, как треск в голове.
Мужчина делает шаг. Я резко хватаю ближайший осколок от того самого стакана – холодный, острый. Поднимаюсь, хотя ноги будто ватные. Сердце колотится, но голос выстреливает:
– Не двигайтесь.
Он замирает, приподнимая бровь, явно растерявшись от происходящего. Смотрит то на меня, то на дрожащий осколок в моей руке. Свет выхватывает черты. Глаза… Господи, у него разного цвета глаза: правый янтарный, левый-зелёный или голубоватый, я не успеваю уловить точно, но контраст пугает и зачаровывает одновременно. Рыжие волосы торчат в разные стороны. Сюртук на нём белый, но мятый, застёгнут небрежно. Из карманов торчат какие-то металлические инструменты, похожие на тонкие щипцы, шила и маленькие колбочки.
– О, это что-то новенькое, – протягивает он с издёвкой. – Меня ещё никогда не встречали так… тепло. Обычно я обхожусь дружеским приветствием, но, похоже, ты предпочитаешь более острые ощущения, да?
Его взгляд скользит по моим дрожащим пальцам, которые сжимают осколок, и губы слегка кривятся в ухмылке. Чувствую, как сердце колотится ещё сильнее.