Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 4)

– Эй, да ладно тебе, – бросает он, почти по-дружески, и усмехается. – Я просто собирался помочь, не более того. Хотя… если хочешь продолжить наш маленький спектакль, могу сыграть роль злодея. Но предупреждаю: я в таких сценах не очень хорош.

Я моргаю. Один раз. Второй. Воздух вокруг кажется разряженным, будто всё вокруг – декорации, и если вдохну глубже, они рассыплются. Его усмешка – не хищная, не жёсткая. Просто живая. Настоящая. И это сбивает.

Что происходит?

Кто он вообще такой, этот клоун с разноцветными глазами? И куда подевался Виктор? Челюсти сводит от напряжения, но мысли расплывчатые, скользкие. Я хватаюсь за обрывки.

…Выставка. Запах воска и мрамора под каблуками. Виктор и его крепкая рука. …Григорий: холодная улыбка, голос, будто шёлк на лезвии. …Картина. Звёзды, тёмное небо, дрожащий воздух вокруг холста… Падение. Чёрт.

Я цепляюсь за осколки воспоминаний. Всё звучит абсурдно: выставка, провал в полотно, белый свет, чужие руки, этот полубезумный тип с глазами двух разных оттенков и карманами, набитыми железяками, как у циркового фокусника.

Может быть… Господи, может быть это всё – чёртов спектакль?

Нервный смех подступает к горлу, но я сдерживаюсь. Едва. Всё становится слишком похожим на злую шутку: великая Анна Волевская – падает в холст, как неопытная школьница в пьесе, и теперь, наверное, где-то за тонкими стенами прячутся камеры, операторы и хихикающие зрители.

Григорий.

Я почти вижу его перед собой – как он сидит где-то в тени, в безупречном костюме, со своей пустой вежливой улыбкой, потирает пальцы и тихо наслаждается этим абсурдом. «Посмотрим, как долго она продержится», – мог бы он сказать своим прихвостням. Актёры наняты. Декорации готовы. Погружение в безумие – началось.

Блестяще, правда?

Я, сама не своя, с осколком в руках, на взводе, готовая полоснуть первого встречного просто за то, что он подошёл слишком близко. Отличный материал для шоу «поймай параноика на живца». Если это спектакль… он играет слишком хорошо.

Сжимаю зубы. Стекло в пальцах уже почти режет кожу, но мне плевать. Сердце всё ещё бьётся в горле, бешено, гулко. Воздух вокруг кажется чужим – как в комнате, где за стенами смеются люди в масках. Я смотрю на этого… странного мужчину. На его перекошенную улыбку, на растрёпанные волосы, на белый сюртук с торчащими железками. Слишком нелепо. Слишком… неправдоподобно.

– Это всё Григорий, да? – слова сами вылетают – короткие, острые, как выстрел.

Он моргает. Один раз. Медленно. Никаких показных «ах» и «ой», никаких драматических жестов.

– Кто?

Сжимаю стекло ещё сильнее.

– Григорий Островский. Коллекционер. Мастер всех этих… шоу. Выставка. Картина. – Говорю быстро, глотая воздух между словами, потому что иначе просто сорвусь. – Это всё он придумал, да? Новый уровень развлечений? Я упала в картину – а теперь вы тут, актёры, должны довести меня до белого каления? Смотреть, когда я сломаюсь?

Осколок в руке дрожит. Мужчина подаётся вперёд на полшага – не угрожающе, скорее будто разглядывает редкое насекомое.

– Григорий? Увы, мадам, среди моих знакомцев нет ни одного Григория. Зато могу предложить гибкого, импровизирующего злодея-по-совместительству, если тебе так нужно завершить драму. Могу даже похохотать зловеще, хочешь?

Он разводит руками, и металлические штуковины в карманах звякают, как колокольчики. Его улыбка – широкая, тёплая, ненормальная в этом полумраке.

– Кто ты?!

Мужчина медленно поднимает руки в примиряющем жесте, пальцы у него длинные, на запястьях следы чернил или красок – не пойму.

– Янгус Руквелл. Можно Янгус. – произносит он и слегка кланяется, будто мы на каком-то приёме. – Алхимик, лекарь. Ну и теперь, очевидно, кандидат на роль жертвы твоего приступа паники. И нет, я не собираюсь на тебя нападать, если что.

Он делает ещё шаг.

– Давай, осколки и драмы оставим на потом, – говорит он, кивая в сторону моего лба. – Позволь взглянуть на твой ушиб. Ты неплохо приложилась головой, но не переживай, это можно исправить.

Я только открываю рот, чтобы ответить, но он внезапно протягивает руку, и из его ладони вырывается зеленоватый свет. Мерцающее, мягкое сияние, будто внутри у него что-то пульсирует.

И я замираю.

– Что… – судорожно выдыхаю я, глаза распахиваются. Челюсть готова отвалиться: рука светится.

– Что это за… что это такое?

Он явно ловит мою реакцию, в уголках его губ мелькает усмешка.

– Ой, да брось. Это просто моя Искра. Что, никогда раньше не видела? Не переживай, я не собираюсь тебя взрывать. Это обычное дело для силестинов вроде меня.

– Искра?.. – вырывается у меня, и голос звучит так, будто я говорю сквозь вату. Смотрю на него, как на призрака. Или на галлюцинацию. А может, и то, и другое сразу. Судорожно сглатываю, потому что нет, никогда не видела. Может, это какой-то спецэффект? Голограмма?

Он хмыкает, откидывается, будто ожидал именно такого эффекта.

– Ну вот. Наконец-то начинаешь воспринимать реальность. Теперь позволь мне хотя бы попытаться вылечить тебя.

Воспринимать реальность? Я не знаю, где эта реальность начинается и где заканчивается. Единственное, что ощущаю – это как отчаянно мой разум цепляется за любую крупицу логики. Но здесь, в этой комнате, где незнакомец говорит загадками, а его руки светятся, как лампы – логика не работает.

Я упала в картину.

Мысль крутится, как сорванный с петли дверной колокол, – гремит, но смысла всё ещё не придаёт. Если это розыгрыш, то слишком уж дорогие декорации. Если я умерла, то загробный мир пахнет хвоей и сиренью, а его ангелы щеголяют разноцветными глазами и шутят про злодеев-по-совместительству.

Что ж, любопытно узнать, чем кончится этот фарс. Я опускаю руку с осколком, но пальцы пока не разжимаю.

– Хорошо. Попробуй, но только осторожно.

– Обещаю, – улыбается Янгус и медленным, как кошка, движением подступает ближе.

Зелёное свечение переливается по его ладони: не ярко, а именно – живо. Как светлячки под кожей. Он касается моих висков. Кожа у него тёплая, почти обычная – если не считать мелких, искристых импульсов, будто иголки счастья пробегают по нервам. Я вскидываюсь, ожидая боли, но вместо неё – приятное покалывание. Тесная, тупая боль в голове расползается. Лоб становится лёгким, а вместе с лёгкостью приходит ошеломляющее открытие: я чувствую, значит, я жива.

– Имя скажешь? – мягко напоминает Янгус.

– Анна… Волевская, – выдыхаю. Имя звучит неожиданно земно в этом сиренево‑травяном воздухе.

Янгус кивает, будто ставит галочку в воображаемом журнале. Его рука всё ещё на моём лбу. Тёплая. Светится мягко – словно не свет, а дыхание леса. Не жжёт, не давит – обволакивает.

Я позволила. Конечно позволила. Потому что, любопытство – моя личная болезнь. Хроническая. Генетическая. С детства – этот зуд в пальцах и в голове: посмотри, прикоснись, раскопай, проверь. Даже когда знаешь, что лучше не надо. Особенно когда знаешь.

Пока он сосредоточен, я поворачиваю голову – медленно, потому что любое резкое движение всё ещё отзывается звоном в висках. Наконец оглядываюсь осознанно.

Кушетки вдоль стен – ровные, строгие, застеленные серыми покрывалами, которые кажутся слишком чистыми, почти холодными на вид. Деревянные полки, тёмные, с вытертыми краями, уставлены рядами стеклянных банок и пузатых колб, в которых плавают непонятные жидкости – от янтарного до густо-зелёного цвета. Стены – камень. Серый, но не тусклый, а живой, с прожилками серебристого, словно внутри замёрзло мерцание. Гладкий на вид, но если бы я дотронулась – наверняка почувствовала бы шершавость, как у старого, закалённого ветрами гранита.

Мебель – в той же гамме: деревянные шкафы, обтянутые тёмно-синей тканью, кое-где потерявшей бархатистость от времени. На стенах – никаких картин, никаких украшений. Только один большой щит с выгравированным символом: восьмиконечная звезда с тонкими лучами, расходящимися наружу. Внутри неё ромб, а в нём в самом центре – крошечная звезда, тонкая и сияющая, будто пульс света, спрятанный под слоями границ и молчания.

Я вдыхаю медленно, пытаясь зацепиться за реальность.

Слишком продуманно для декораций, – фиксирую почти холодно. Убеждаю себя. Это не спектакль. Значит, либо сон, либо… нечто третье. Третье меня пугает.

И вдруг приходит мысль – тихая, как укол: – а где Виктор? Он ведь… он же последовал за мной или нет?

– Слушай… – начинаю и тут же обрываюсь, – Ты не видел мужчину? Высокий, светлые волосы, глаза голубые…. Он… он должен был… – голос садится.

Янгус качает головой, рыжие вихры шевелятся:

– Увы, в лазарет авриал Аластор доставил только тебя. Викторов разных мастей сегодня не завозили.

Он усмехается, прищуривается:

– Этот твой Виктор тоже пустой, как и ты?

Пауза. Слово – как пощёчина. Не от боли, а от неожиданности. Врезается прямо в грудь, как будто он только что сказал: ты никто.

– Пустой? Что это ещё за ярлыки?

– Термин. Силестины – носители Искры, пустые – без неё. Не оскорбление, а биологический факт. Хотя согласен, звучит… так себе.

Я моргаю. Искра. Силестины. Пустые. В голове вспыхивает немой смех – у любого психиатра хватит материала на кафедру.

– Хорошо, предположим, я пустая, – произношу сквозь зубы. – Тогда где я? И что это за место?

Он делает широкий полукруг ладонью – в этом жесте всё: лёгкая насмешка, гордость, театральность: