Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 2)
Медленно направляюсь к Григорию. Делаю ещё шаг. Один. Второй. Он всё ближе – эта фарфорово-бледная спина, идеально выглаженный воротник, тонкая линия челюсти. Безупречен настолько, что хочется испачкать.
Я приближаюсь. Неспешно. Как будто случайно. Как будто просто заинтересовалась картиной – не мужчиной у неё. Да. Только картиной.
Она огромна. Центр зала и одновременно его граница. Словно портал, распахнутый в иную реальность, которую ты вроде бы не просил, но теперь уже не можешь отвернуть взгляд. И, да, она висит у самого входа. Встречает. Или провожает. Как знать.
На полотне изображена женщина в алом. Спина – прямая, шея – напряжённая. Волосы каскадом падают на плечи, будто только что тронуты ветром. Или страхом. Перед ней – выжженная земля, мёртвые деревья, мрак, разорванный вспышками – падающие огни или кометы. А за горизонтом – небо. Нет, звезда. Бесчеловечно близкая, светящаяся, как последняя мысль перед исчезновением.
– Интересно, – произношу я вполголоса, подходя ближе к полотну. – Вы специально разместили эту работу именно здесь?
Григорий поворачивается ко мне так, как поворачиваются к чему-то приятному, но необязательному. Вежливо. Как будто я не человек, а хороший бокал вина.
– Почему вы спрашиваете?
– Она… странная, – я чуть наклоняю голову. – Ужасающе красивая и красивая пугающе. Заставляет останавливаться, даже если не хочешь. Особенно если не хочешь.
Он делает паузу. Полуулыбка никуда не девается, но я вижу, как на долю секунды напрягся уголок его рта. Микродвижение. Что-то зацепило.
– Вы тонко чувствуете композицию, – говорит он наконец. – Эта картина действительно должна быть первой. Она как приглашение. Или, если угодно, как предупреждение.
– Мне больше нравится предупреждение, – усмехаюсь. – Простите, я Анна. Анна Волевская.
Подаю ему руку, и он почти незаметно касается моей ладони – легко, будто опасается смазать это мимолётное знакомство избыточной уверенностью.
– Григорий Островский. Рад знакомству.
Я слышу это «рад» и думаю, что Григорий, вероятно, не бывает по-настоящему рад ничему, кроме тишины после гостей – тому моменту, когда галерея наконец пустеет и он остаётся наедине с тенями и рамами. Но сейчас он смотрит на меня чуть внимательнее, чем требует формальный интерес: две-три долгие секунды – и я ощущаю, как по затылку разливается лёгкий холод. То ли от его взгляда, то ли от слишком близкой картины за спиной.
– Вы уже были у других работ? – спрашивает он, словно хочет вырвать меня из-под гипноза алого полотна. – Или решили начать с самой спорной?
– Какой смысл начинать с простого? К тому же, всё интересное обычно прячут на виду.
– Любопытно. Обычно зрители проходят мимо этой картины очень быстро. Она пугает.
– Это её работа, и у неё, кажется, отлично получается, – замечаю, позволив себе улыбнуться уже по-настоящему.
Он снова чуть склоняет голову, а потом делает шаг в сторону – жест приглашающий, но осторожный, как будто подводит меня ближе не только к полотну, но и к себе.
– Мне всегда нравились истории, которые прячутся за холстами, – говорю, не отводя взгляда от картины. – Иногда они рассказывают гораздо больше, чем сам холст.
– Знаете, вы в этом не одиноки. Люди приходят на выставки не только за визуальным. Им хочется разгадок или наоборот – тайн.
– Тайны здесь точно не в дефиците, – подхватываю, позволяя себе усмешку, – хотя некоторые из них слишком живые для обычной галереи. Мне, например, уже трижды за вечер шепнули, что на этой выставке недавно пропала женщина. Исчезла буквально на глазах у людей. Понятно, что слухи ползут быстро, но когда такой рассказ озвучивают разные люди – и охранник, и журналист, и даже одна старушка с бокалом вина, – начинаешь задумываться, не осталось ли что-то за холстом.
Я не спрашиваю в лоб, просто выворачиваю слух наружу – как бы между прочим, и всё же с прицельной внимательностью. Григорий цепко ловит мой взгляд, будто примеряет мой интерес к собственной правде.
– Вам, наверное, надоело, что на вашу экспозицию приходят не за искусством, а за привидениями? – добавляю, чуть мягче. – Но скажите честно: всё это просто городские легенды… или здесь действительно случилось нечто странное?
Григорий выдыхает чуть глубже, чем раньше, и на лице появляется ироничная тень, будто он не впервые слышит этот сценарий – и уже привык реагировать по шаблону.
– Да, Анна, – признаёт он, почти устало. – Слухи ходят, и что самое забавное, половина здешних знатоков уверены, что это именно я их и запустил. Мол, куда эффективнее любой рекламы, не так ли? Исчезнувшая женщина среди картин – сразу очереди у входа, а журналисты пишут не про искусство, а про мистику. Люди ведь любят загадки больше, чем живопись.
Он чуть пожимает плечами, и я впервые вижу: вся его бравада – скорее защита, чем игра.
– Но знаете… Когда дело доходит до полиции, вся романтика как-то испаряется.
– Полиция вас проверяла? – спрашиваю, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь заинтересованность, ни намёка на подозрение.
– Проверяли, конечно. Допросы, камеры, все проходные, все запасные выходы, все записи с охраны. Я показал им всё, даже архивы прошлых выставок. На каждой плёнке видно: люди ходят, смотрят, разговаривают. Никаких чудес. Никаких исчезновений на видео. Только эта история, которая теперь тянется за мной шлейфом.
Он замолкает, и в тишине между нами появляется что-то личное – почти усталое сочувствие.
– Поверьте, – добавляет он уже тише, – если бы я мог отмотать это назад, я бы предпочёл, чтобы у меня украли хотя бы одну картину. Это, знаете ли, проще, чем жить под прицелом чужих фантазий.
– Так и всё-таки, есть официальная версия всего этого?
– Официальная версия? – повторяет он, задерживает паузу, будто медлит, выбирая, насколько быть честным с незнакомкой в ярком платье. – Официально – ничего не произошло. Так решили следователи: женщина могла уйти сама, могла запутаться в коридорах, могла выйти через другой зал. Кто-то из гостей видел, кто-то не заметил, а на камерах – только поток людей, сливающихся в одно размазанное пятно. Никто не зафиксировал ничего, что можно было бы назвать исчезновением.
Он замолкает, чуть прищурившись, и вдруг смотрит прямо мне в глаза, спокойно и открыто:
– А вы сами что думаете, Анна? Вы пришли искать привидение или объяснение?
Я склоняю голову чуть ближе к его плечу, разглядываю картину, будто ищу на ней что-то, что не способен заметить ни один охранник, ни одна камера. Запах масла и холста вдруг становится гуще, почти реальным, как если бы я, не переступая черту, уже знала – у этой работы есть второй слой, который проступит только ночью, когда галерея опустеет, а тени погаснут вместе со светом.
– Значит, никакого следа. Ни намёка на… – Нарочно не заканчиваю фразу. Жду. Позволяю паузе застыть на полуслове.
– Следы бывают только там, где кто-то хочет быть найденным, – говорит он. – А если призрак не оставил ни одного отпечатка, возможно, его и не было. Или он просто лучше нас.
Голос звучит ровно, но на самой границе – или извинения, или вызова. Не уверена, что знаю, что он сейчас чувствует и понимаю, что именно это ему и нужно.
Я уже готовлюсь сделать ещё один шаг – какой-то новый финт, хитрую фразу, вдруг сменить тему на искусство, а потом вернуться к исчезновению, – но Григорий вдруг легко склоняет голову, на этот раз чуть дольше задерживая мой взгляд.
– Простите, – произносит он с той почти безупречной учтивостью, которая одновременно и стена, и приглашение к возвращению, – мне нужно уделить внимание другим гостям. Сегодня, увы, слишком много тех, кто ищет загадок.
Он тянется к моей руке – на прощание и я вдруг чувствую, как под кожей замирает ток – смесь досады и азарта, будто мне только что показали дверцу в тайник, но ключ придётся искать самой. Вижу, как его пальцы касаются моей ладони, и вдруг, с той самой точки соприкосновения, по коже расползается волна холода – как будто кто-то вылил на нервы жидкий лёд.
Пространство качнулось. Легко, но сдвинулось. Мне вдруг… жарко. Холодно. Голова… кружится?
Чёрт. Только не сейчас.
Усилием воли сохраняю улыбку. Не хватало ещё упасть в обморок у Григория на глазах – великолепный способ закрепить впечатление.
– Взаимно, – выдыхаю наконец, едва заметно кивнув.
Коллекционер отпускает мою руку и отворачивается. Плавно, будто уходит не от меня, а обратно в свой мир – холстов, теней и тихих фраз.
А я поворачиваюсь и почти бегу прочь. Ноги ватные, будто трясина, засасывающая меня на каждом шаге. Голова всё ещё кружится – ловлю себя на том, что не могу сосредоточиться ни на чьих лицах. Всё вокруг – как за стеклом, затуманенное, нереальное.
Нужно Умыться. Просто умыться. Может, холодная вода вернёт меня в тело.
Оглядываюсь и замечаю в углу, в полумраке – дверь. Интуиция, та самая, что спасала меня не раз, толкает к ней, как к последнему островку.
Шагаю туда, к этой двери, как к спасению. Каблуки слегка проскальзывают по полу, сердце стучит не там, где должно, – выше, в горле, прямо под кожей.
Виктор же говорил:
Похоже, поздно.