Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 15)
Последний лайр заваливается набок, ещё дёргается, прежде чем затихнуть. Аластор опускает руку, и серебряное свечение постепенно гаснет, будто оно само осознаёт, что всё закончено. Над садом повисает тишина. Неестественная. Слишком плотная. Даже ветер замирает.
И Авриал стоит среди останков абсолютно спокойно – не шевелится, не опускает плеч, не делает ни одного лишнего жеста. Его взгляд… нет, даже не взгляд, а ощущение – он не смотрит, а слушает этим странным внутренним чувством. Искрой, не глазами. Как хищник, который ещё проверяет: не затаилась ли в тени последняя дышащая тварь, не осталось ли угрозы. Он медленно переводит взгляд по краю поляны, по тени деревьев. И лес отвечает ему молчанием – ни единого движения, ни одного звука. Всё мертво. Или сбежало.
Я пытаюсь их пересчитать – привычка, рефлекс, какой-то глупый жест контроля над хаосом. Но быстро понимаю: невозможно. Их много. Слишком много для одной схватки, для одного человека – для одного существа, каким бы сильным оно ни было. И многие из этих тел… даже не тела, а отдельные части, вывернутые, исковерканные, раскиданные по поляне, будто сам воздух здесь сжал их и выжал из мира. Кровь стекает по траве, смешиваясь с землёй. Некоторые морды до неузнаваемости вывернуты, когти всё ещё сжаты, будто даже после смерти они цепляются за жизнь.
– Ты в порядке?
Я стою в чужом мире, только что смотрела, как живое существо разлетелось в нескольких шагах от меня, и, боги, я видела, как человек – человек ли? – рвёт реальность, чтобы убить. Делает это спокойно. Без дрожи в руках, без вспышки на лице.
Но я только киваю. Молча, еле заметно, как всегда, когда не знаю, что страшнее: сказать правду или позволить ей остаться внутри.
Элиот смотрит долго, чуть прищурившись, будто выслушивает не только слова, но и тишину между ними. Кивает коротко – будто понял больше, чем я могла бы объяснить вслух:
– Я провожу тебя. Пойдём.
Он протягивает руку, и я хватаюсь за неё автоматически, как за единственную точку опоры в мире, где всё пошло наперекосяк. Ладонь – тёплая, крепкая, спокойная. Всё остальное дрожит, только этот контакт – нет.
Мы медленно уходим из сада, от поля, залитого чужой кровью, от запаха пепла и медной густоты, что теперь кажется липкой даже в воздухе. Медленно – шаг за шагом, как после взрыва, когда каждый мускул снова учится работать, а сердце ищет ритм.
Но у самых ворот сада я не выдерживаю – оглядываюсь. И вижу.
Аластор всё ещё стоит среди мёртвых тел. Его фигура – слабо пульсирующий контур Искры, неяркое серебро в густеющей тени. Плащ колышется на ветру, лицо теряется в полумраке – и кажется, что там, внутри этого силуэта, не человек, а что-то иное. Не просто тот, кто умеет убивать. Тот, кто никогда не сомневается.
И я понимаю: я в мире, где есть те, кто способен убивать одной лишь мыслью. Без колебания. И один из них – тот, кому я должна доверять.
Или хотя бы делать вид, что доверяю.
Глава 6
Каждое утро я просыпаюсь с болезненной, почти детской надеждой: вдруг всё это не по-настоящему. Вдруг я просто сплю. И стоит только немного потерпеть – чуть-чуть, буквально до следующего вдоха, и я проснусь. В своей квартире. На знакомой подушке, в тепле одеяла, которое пахнет ромашкой и стиральным порошком с глупым названием.
Я не открываю глаза сразу – держусь за эту иллюзию, как за краешек спасательного круга. Пытаюсь услышать шум машин за окном, скрип старой батареи, топот соседского ребёнка. Придумываю себе всё это – звук за звуком, ощущение за ощущением. Почти удаётся. И вот уже Марсик, мой наглый, вечно голодный мейн-кун, бесцеремонно тыкается в ладонь с немым требованием: просыпайся. Кормить пора. Гладить тоже пора.
Я даже улыбаюсь. Глупо, по-настоящему. Но стоит мне открыть глаза – и всё. Мир рушится быстро и без лишних извинений. Надо мной – высокий потолок, чуть светящийся панелями, запах странных трав, шаги стражей, отдалённый лязг металла, стрёкот Искры.
И каждый раз я лежу так ещё минуту. Вслушиваюсь. Впитываю. Убеждаю себя: да, это всё по-настоящему. Да, ты всё ещё здесь. В Коллегии. В Инсоленсе. В мире, где Искра – это всё, и где один человек может разорвать зверя, даже не касаясь его.
Иногда в эти минуты я шепчу себе под нос:
– Однажды ты всё равно проснёшься в своей кровати. Обязательно.
Но с каждым днём эта фраза звучит всё тише. И всё чаще в голове появлялся другой голос – упрямый, цепкий:
– А если нет? Если никогда?
Пальцы дрожат, пока я натягиваю чужое платье. Липкая от пота, хотя во сне не жарко. Просто снова снился Виктор. Голос, запах кофе и сигарет, тень улыбки. И его фраза:
Становлюсь у окна, отдёргиваю штору. За стеклом – сад. Та самая поляна, где ещё недавно на земле лежали изломанные, кровавые тела лайров, где пахло гарью, медью, страхом. Теперь – чисто. Трава ровная, капли росы, кусты не помяты, как будто никакой резни не было вовсе. Как будто сад никогда не видел смерти, только утренний свет. Но я помню. Глаза всё ещё видят, как земля там дышала кровью, как чёрные тени извивались в траве. И невозможно убедить себя, что это был просто сон, если раз увидел – уже не отвяжешься.
Отвожу взгляд, чтобы не захлебнуться этим равнодушным спокойствием, и направляюсь к столу, где ждёт дневник. Провожу часы над переводом. Его страницы – как зашифрованное послание из другой эпохи. Тонкие линии, зарисовки, формулы – всё переливается смыслом, но ускользает, стоит только подумать, что я близка к разгадке. Он будто играет со мной. Великий Мастер, неведомый автор этих строк. Учёный. Изобретатель. Полубог в мире Искры.
Каждый день я вынуждена ходить в кабинет авриала. Поднимать руку к этой двери из чёрного стекла – холодной, гладкой, как поверхность бездны, и стучать. Один раз. Два. И каждый раз, стоя перед этой дверью, я ощущаю, как мои руки дрожат. Пальцы сжимаются в нечто между кулаком и жестом покорности. Я ненавижу это. Ненавижу, что он видит моё колебание, мою слабость – или, что хуже, видит насквозь. Но я всё равно захожу. Заставляю себя. Ведь я должна отчитываться о результатах работы с переводом.
Я открываю дверь. Делаю шаг внутрь – в это безмолвное, выверенное пространство: тёмное дерево, приглушённый свет, запах сухой бумаги и… и то самое ощущение, которое невозможно спутать ни с чем. От Аластора всегда пахнет грозой. Этот аромат пронзает пространство невидимой Искрой: не совсем дождь, не совсем озон, не совсем опасность – как воздух перед раскатом, когда электричество на вкус. В нём есть металл, чуть дымный привкус, ледяная свежесть, будто где-то очень далеко уже сверкает молния. Здесь всё такое же, как в первый день. Ни одной лишней детали. Ни одной случайности.
Как и он.
Аластор почти всегда сидит за столом, склонившись над картами или записями. Иногда спиной ко мне, иногда поднимает взгляд сразу, как только я вхожу. Даже если не смотрит – знает. Чувствует.
И каждый раз, когда наши глаза встречаются, я ловлю себя на том, что дыхание сбивается. Не потому, что боюсь. Нет. Потому что в его взгляде никогда не бывает только «работы». Только «перевода». Только «обязанности».
В нём – вопрос:
Я подхожу. Кладу переведённые страницы перед ним – аккуратно, ровно, не позволяю себе ни сорванного слова, ни взгляда в его глаза дольше, чем позволено. И присаживаюсь рядом.
Жду.
И это ожидание хуже, чем бой. Оно растягивается, как натянутый нерв, как тишина перед выстрелом. Он читает молча. Страницу за страницей. Линия бровей чуть напряжена, пальцы скользят по полям бумаги, будто нащупывают скрытое между строк.
А я сижу с прямой спиной, с горящими ладонями на коленях и одной единственной мыслью в голове:
***
Сижу в библиотеке, сутулясь над столом, в котором кажется больше тишины, чем древесины. Ручка скребёт по бумаге – монотонно, терпеливо, почти как пульс. Чернила заканчиваются на пятом слове, я выжимаю остатки. За окном – тень, где-то в витражах отражается сад, но я не смотрю. Я здесь. В этом тексте. В этой вязкой, чуть архаичной итальянской вязи, где каждая строчка – как трещина в зеркале. Не сразу видна, но всё искажает.
Заправляю прядь за ухо. Щурюсь, наклоняюсь ближе к дневнику. Почерк Великого Мастера выведен с таким изяществом, что кажется, будто каждая буква – заклинание. Но чем красивее, тем сложнее. Он пишет витиевато, будто намеренно скрывает суть. Я едва различаю символы, почти танцующие на пергаменте. И вдруг…
Мелькает строка «
Я замираю.
Пальцы сжимаются на краю страницы. Сердце – стук-стук, слишком громко для библиотеки, для тишины, для любого мира, где такие слова вообще могут быть написаны.