Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 17)

Он не перебивает. Не кивает, не уходит – просто ждёт. И в этом молчании я вдруг ловлю себя на желании сказать то, что вертится на языке уже много дней, но всё не решалась произнести:

– Было бы проще… если бы вы сказали, что именно ищете. Конкретно. В этих записях. Может быть, я могла бы переводить точнее. Быстрее. С меньшим… напряжением.

Я замираю, понимая, что сама не до конца уверена – хочу ли действительно услышать честный ответ. Он поднимает на меня глаза – и в этом взгляде теперь ещё больше тишины, чем прежде.

– Возможно, ты права. Но не всё так просто.

Он кладёт страницу на стол, ладонью вниз – будто накрывает крышкой, прячет от чего-то или кого-то, может быть даже от себя.

– Есть вещи… которые лучше не знать, Анна. Ради твоего же спокойствия.

– Трудно быть спокойной рядом с тем, кто, судя по всему, может убить кого угодно лишь силой мысли.

Слышу себя со стороны и поражаюсь: ну и молодец, Анна. Всегда умела выбрать момент для честности. Теперь осталось только выжить после этого признания. Потому что кто вообще добровольно говорит палачу, что боится его?

Это звучит как обвинение, но у меня нет ни капли сожаления. Это честно, это единственный способ хоть как-то устоять перед ним.

– Ты правда считаешь, что я опасен?

– Да, – отвечаю, не отводя взгляда, – Вы можете убить так же легко, как я могу… перевернуть эти страницы.

Опускаю глаза. Мои ладони лежат на дневнике, но пальцы дрожат, хоть я всеми силами пытаюсь скрыть это. Я не хочу показывать свою уязвимость – но, кажется, он всё равно уже её увидел.

– Рядом с вами невозможно не думать об этом. Иногда мне кажется, что любое моё слово, любой жест может стать спусковым крючком. Что всё, что я делаю, может обернуться чем-то… ужасным.

Он проводит рукой по краю стола. Медленно. Будто это движение помогает ему остаться в границах, не распасться на части. Его пальцы – те самые, что разрывали тварей в клочья – скользят по дереву почти бережно.

– Я не хотел, чтобы ты боялась, – говорит он наконец, глухо, но не сдержанно. – После того, что ты увидела… после того, что я сделал с лайрами, я понимаю твою реакцию. Но ты должна знать: всё, что я делаю, – всё, – каждое решение, каждый приказ, каждый выбор – это ради одного. Ради защиты.

Он смотрит на меня прямо, не моргая, слишком долго, слишком честно.

– Моё единственное намерение как авриала – сохранять этот мир. Удерживать его от разрушения.

Я почти слышу, как за его голосом стоит тысячи не сказанных имён, лиц, сожжённых решений. Он не извиняется и не ищет прощения – не умеет и не может. Он объясняет. Почти… просит понять.

– Это то, что вы должны говорить, чтобы оправдать свои действия?

Он смотрит на меня ещё мгновение, задерживает дыхание, и только потом – почти шёпотом:

– Нет. Это то, что я должен делать… чтобы оправдать своё существование.

В библиотеке становится слишком тихо. Воздух давит, как после бури, когда ни один звук не смеет потревожить остатки разрушенного. Я не знаю, что сказать. Любая мысль, которая мелькает в голове, звучит глупо, не к месту, или слишком жестоко, или, наоборот, пугающе честно.

Отвожу взгляд, пальцы вновь нащупывают ручку, будто в ней есть опора, вес, что-то осязаемое в этом мире, где ни одно слово не гарантирует безопасности. Но на бумаге уже нет места: этот лист и так забит до краёв – и переводом, и страхом, и попыткой понять.

Я должна была бояться его. Я должна была, наверное, возненавидеть. Но сейчас я – в равной степени боюсь и его, и себя.

И вдруг в эту давящую, почти звенящую тишину проникает мысль, чуждая и простая. Не о лаборатории, не о порядке Искры, не о катастрофе.

Об Ольге.

Почти забытая за этими днями, за переводами, за попытками выжить в чужом мире, но ведь всё началось именно с неё. Она – причина, по которой я оказалась в том зале, на той выставке. Вошла в ту проклятую мастерскую, коснулась полотна, исчезла… И я всё ещё не знаю, что с ней стало, где она, жива ли.

– А вы… – я с трудом нахожу голос, он хрипит, будто простыл от этого молчания, – вы что-нибудь узнали об Ольге? Той женщине, что попала сюда до меня. Вы ведь говорили, что проверите.

Аластор меняется почти незаметно. Лёгкое движение век, крошечная тень между бровей – я вдруг понимаю, он ждал этого вопроса, и всё же жалеет, что он прозвучал.

– Я дал поручение стражам. Её ищут. Но пока без результатов.

Я киваю. Автоматически, механически, будто мы не о человеке, а о пропавшем предмете.

– Понятно.

Но ничего не понятно, только горечь в животе, только пустота, только хочется выдохнуть – да нечем. Он, кажется, это чувствует, но не делает ни шага навстречу, не тянется, не обещает. Он не из тех, кто спасает словами. Не из тех, кто врёт в утешение.

– Продолжай работу, Анна. Твоё участие очень важно. Не только для нас. Для всего.

Поднимаю глаза, и серебро в его взгляде будто чуть тускнеет, становится тяжёлым, как мокрый камень.

– И просто помни, – добавляет он, уже почти шёпотом. – Иногда меньше знать – значит быть свободнее.

И больше ничего. Только это ощущение – будто за этими словами он хотел оставить мне щит, а оставил только очередную непроницаемую границу. Он медленно встаёт, выверенно, каждое движение – осторожно-рассчитанное, как у человека, который знает: ещё секунда – и скажет слишком много, или останется слишком близко.

Пальцы скользят по краю стола, не в прощании, а будто он уносит с собой часть этого напряжения, чтобы мне стало легче дышать. Он смотрит ещё мгновение – не с приказом, не с требованием, а просто с этим невидимым, молчаливым спокойствием, под которым бьётся нечто несоразмерно большое.

И уходит. Так тихо, будто его и не было. Как будто он – не человек, а кусок грозы, отголосок чьей-то воли, которая возвращается в ночь.

Я остаюсь одна. Библиотека снова дышит полумраком, пылью, шелестом страниц. Но теперь тишина здесь другая. В кресле напротив ещё держится его присутствие, не отпуская, не рассасываясь, как запах после дождя. Воздух несёт отголосок фразы: «иногда меньше знать – значит быть свободнее».

Свободнее… От чего? От боли? От правды? От самой себя?

И всё же я тянусь к дневнику. Ручка скользит по краю чистой страницы, будто не решаясь коснуться смысла. Потому что теперь я знаю: с каждой новой строчкой я всё глубже вхожу в ту самую дверь без ручки, за которой – никакой свободы.

Только правда.

Глава 7

Братство Пепла

Великий зал Братства Пепла утопает в сумраке. Потолок теряется в плотных тенях, тяжело давящих сверху, как свод забытых катакомб. В самом центре зала, на плоском выступе, возвышается алтарь. Его поверхность покрыта трещинами, в которых светятся руны – слабым, кроваво-багровым светом, подчёркивающим мрак.

Вокруг алтаря, полукругом, стоят члены Братства. Их фигуры закутаны в длинные багровые плащи, ткань которых словно создана из сажи и угольной пыли. Лица скрыты под масками – каждая будто вылеплена из чёрного обсидиана, потрескавшегося, как пересохшая земля после пожара. Ни одной пары глаз не видно – только намёк на присутствие за гладкой тьмой.

Верховный Жрец выходит вперёд. Маска та же, что у остальных, но из её трещин просачивается багровое, тревожное свечение. Он поднимает руки, алый плащ слегка вздрагивает, как если бы живой огонь, запутавшийся в складках ткани, попытался вырваться. От него, от этой неподвижной, но властной фигуры, идёт не тепло, а волна ощущений, как от тлеющего угля под ногами: боль, память, что-то первобытное.

– Братство. Мы ждали. Терпели. Слушали. Мир просил, чтобы мы молчали – и мы молчали. Но теперь… – он поворачивается медленно, словно взвешивает каждую тень в зале, – Мир меняется. То, что было скрыто – обнажится. То, что было забыто – вернётся.

Огонь в факелах вспыхивает чуть ярче. Багровые знаки словно вздохнули, затрепетали, потекли по гладкой поверхности, едва заметно.

Жрец делает шаг вперёд – всего один, но пространство будто сжимается. Фигуры в плащах напрягаются.

– Но не каждый примет перемены. Не каждый пожелает нового порядка. Они – держатся за старое, как умирающий за гнилое дыхание. Они будут звать это спасением. Истиной. Светом.

Огни факелов трепещут, и на мгновение кажется, что маски в полукруге зашевелились.

– Они – боятся. А мы – ждали.

Он делает шаг к алтарю, и руны на чёрном камне вспыхивают чуть ярче, будто приветствуют его приближение.

– Девяносто четыре круга. Пепел восседал в тишине. Мы собирали знамения, мы слушали дыхание земли. Мы видели, как гниёт сила тех, кто называет себя стражами. И мы знали: когда придёт ночь, первая Искра падёт.

Он указывает рукой на одну из фигур в полукруге. Та не шевелится, не склоняется, но воздух вокруг неё становится плотнее.

– Ты знаешь, что делать. Всё, к чему ты шла, – начинается сейчас. Никто не должен встать между нами и тем, что предначертано.

Фигура молчит. Но напряжение от неё тянется, как трещина в земле перед извержением.

– Мы – огонь, что был угашен. Мы – пепел, что стёрт из летописей. Но теперь…

Он опускает ладонь на алтарь. Багровые руны вспыхивают алым, и от зала будто отступает само время.

– …теперь Искра вновь заговорит с нами. И этот мир станет её языком. Его охватит пламя. Его укроет пепел. Его очистит боль.

Он поднимает голову – будто смотрит выше потолка, выше камня и теней, туда, где ещё держится хрупкий порядок.