Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 19)
– …то кролик получит тело? – уточняю я.
– Не просто тело! – Янгус поднимает палец. – Независимость. Настоящую, тактильную. Он сможет прыгать, жевать, лежать в шапке. Как любой уважающий себя кролик.
Нибл, между тем, будто бы слегка поворачивает голову, его дымчатые уши вздрагивают. Он явно не в восторге от идей хозяина.
Мойра скрещивает руки:
– Ты хоть подумал, что будет, если у тебя получится? Искра в живом теле – это не кошка с шарфиком. Это потенциальная катастрофа. Ты же знаешь, что бывает, когда энергия теряет форму. Она… взрывается, Янгус. Или хуже – начинает думать, что она человек.
– Думает – значит, живёт! – возражает он, уже что-то записывая в блокнот. – Я делаю последний расчёт, подаю стабилизационное поле и добавляю концентрацию флюидного катализатора… вот так…
Он щёлкает пальцами – и под потолком взмывает импульс. Кристаллы вспыхивают, вокруг круга – тонкое серебристое свечение. Нибл вытягивается, как тень, тянет лапки. В нём проступают детали: текстура меха, усы, даже складка на ухе.
– Ого, – Мойра щурится. – Он действительно… проявляется?
– Вот-вот, – шепчет Янгус. – Ещё секунда, и…
И кролик делает скачок. Один. Второй. Со звуком «ПФ!» приземляется на стол. От его лап подскакивают склянки, сыплется порошок, одна пробирка катится в воздухе, разбивается. Нибл рвётся вперёд – летит на пол, лавирует между банками, оставляя после себя вспышки.
– О, нет, нет, нет! – Янгус мечется. – Он не стабилизирован, он перегревается! Не трогай андамарины лапами, Нибл!
– Он их жрёт! – кричит Мойра, смеясь.
– Я ему говорил! – в отчаянии вздыхает Янгус, хватается за голову. – Надо было ещё вчера перекалибровать реактивное поле!
Кролик успевает с разбегу врезаться в колбу с чем-то зелёным – по комнате разносится запах гари и мяты. Свет гаснет, вспыхивает снова.
Я держусь за край стола, чтобы не упасть. Смех уже стучит в горле.
– Кажется, он решил, что телесность – это разрушение всего подряд, – замечаю.
– Или протест против плоти, – парирует Мойра. – Он был свободной тенью, а ты заставил его ощущать… гравитацию!
Нибл возвращается в центр круга и замирает; его очертания быстро расплываются, превращаясь в густую, клубящуюся зелёным дымом тень.
Тишина. Янгус смотрит в потолок, потом на нас, и театрально вздыхает:
– Ну ладно. Почти сработало.
– Почти, – хмыкает Мойра.
– Вот сейчас подправлю уравнение в блоке массопереноса и повторю… Только… – он рыщет по столу, заглядывает в ящик, хлопает крышкой, шуршит. Потом замирает. – Кажется, у меня закончилась сублимированная иволгина. Ну конечно. Какой кошмар. Без неё не обойтись. Тени без неё… не вязнут.
– Сублимированная иволгина? – переспрашиваю я. – Это что вообще?
– Это… ну… – он морщится. – Сухой экстракт скользящей реальности. Да, звучит плохо. Зато работает. Почти всегда.
Присаживаюсь на край стола. Смотрю, как он снова суетится, помечает, бормочет про коэффициенты. А в центре круга сидит маленький, силуэт кролика – и будто ждёт, когда хозяин снова позовёт его в плоть. И думаю, что в этом человеке больше жизни, чем во всей Коллегии. Даже если всё развалится – он продолжит ставить эксперименты. Потому что не может иначе. Потому что для него жизнь – это «а что если…»
Мойра достаёт из кармана крошечные часы на цепочке. Они щёлкают – мягко, сдержанно. Она смотрит на стрелки, морщится, будто они укусили.
– Ох, великая Искра…. – Голос звучит не возмущённо, скорее… с досадой, как будто кто-то выдернул её из праздника в самый интересный момент. – Меня ждёт кто-то гораздо менее пушистый и гораздо более серьёзный. Увы.
Янгус не поднимает головы, возится с какой-то склянкой, но кивает:
– Ну, иди. Привет Авриалу. Скажи, что я не трогал ничего опасного. Сегодня. Почти. Ну… если не считать эффекта обратной диффузии на кролика. Хотя, по-моему, он даже стал умнее – на секунду. Это прогресс, Мойра! Настоящий! Запиши! – Янгус поёт эти последние слова в пространство, словно дирижёр репетирующей вселенной.
Мойра закатывает глаза, но не может не улыбнуться, смотрит на меня с таким видом, будто в мире есть тайное общество выживших – и мы оба туда приняты.
– Передам, – фыркает она, оглядывая беспорядок, словно прикидывает, насколько велики шансы, что завтра здесь будет пожар. Потом поворачивается ко мне. На лице – всё та же теплая усмешка, в глазах – блеск, но чуть тише, чем в начале.
– Ты держись, Анна. И не позволяй ему уговорить тебя сварить отвар от облысения для кроликов. Он будет пытаться.
– Уже было, – Янгус из угла. – Слабый эффект. Уши стали кудрявыми.
– Ужас. – Мойра качает головой. – Ладно. Сбегаю, пока моя совесть ещё не ушла без меня. Удачи вам, алхимики.
Щёлкает замок. Дверь закрывается, оставляя после себя лёгкий запах полевых цветов, от которого у меня почему-то каждый раз сжимается что-то под рёбрами. Как будто это запах жизни до всей этой Искры, до чужого мира.
Я оборачиваюсь. В лаборатории по-прежнему лёгкий хаос: склянки поблёскивают, лампы потрескивают, на столе лужица чего-то зелёного. А в центре круга – Нибл. Сидит на задних лапках, вытянулся как король, и… грызёт что-то. Точнее пытается. Я щурюсь. Это… репа?
– У тебя теневой кролик ест… овощи? – говорю, приподняв бровь.
– Ну, он в процессе самоопределения, – отвечает Янгус, вытирая руки о тряпку. – Решил, видимо, что пора соответствовать физическому прототипу. Вчера пытался стащить у меня бутерброд.
Я уже ничему не удивляюсь. Даже если этот кролик заговорит, просто кивну.
Опускаюсь на высокий лабораторный стул, откидываюсь, и впервые за долгое время не думаю о дневнике. Просто смотрю, как Янгус раскладывает компоненты – быстро, точно, с привычкой. Он что-то бормочет себе под нос, меняет пробирки местами, движется в ритме, известном только ему.
– Поможешь мне? – вдруг спрашивает, не глядя.
– С чем?
– Надо соединить стабилизирующий раствор с порошком шалфея. Но аккуратно. Если пересыпешь слишком быстро – получится пена с характером, – вздыхает он, отодвигая крошечную баночку поближе ко мне. – А если слишком медленно – раствор схлопнется и будет выглядеть так, будто мы проводили обряд изгнания здравого смысла.
Я невольно усмехаюсь, чувствуя, как нервное напряжение в теле чуть отступает – будто каждый его абсурдный комментарий вытягивает из меня кусочек усталости.
Слезаю со стула и подхожу к столу, где на металлическом подносе уже разложены компоненты. Колба с прозрачным раствором отливает зеленоватым, рядом маленькая глиняная чаша с золотисто-серым порошком.
Нибл усаживается рядом, уставившись на меня круглыми глазами. Контролёр.
Янгус протягивает мне тонкий стеклянный шпатель.
– Медленно. Равномерно. Представь, что готовишь отвар не для стабилизации Искры, а, скажем… для успокоения особо напряжённого авриала.
Я не удерживаюсь и усмехаюсь.
– За таким отваром ко мне бы очередь выстроилась.
– Вот-вот. Значит, ты понимаешь всю важность процесса, – торжественно кивает Янгус.
Насыпаю первую порцию порошка. Раствор начинает медленно мутнеть, по поверхности проходят тонкие серебристые волны. Внутри колбы словно зарождается миниатюрная буря.
– Вот так, – одобряет Янгус. – Ты прирождённый алхимик, Анна. Или по крайней мере, прирождённый не разрушать мои труды с первой попытки. Это уже редкость.
Я усмехаюсь, но не поднимаю глаз. Слишком сосредоточена.
Порошок заканчивается. Кладу шпатель рядом. Пальцы ноют от напряжения, хотя работа почти ювелирная, лёгкая. Просто мозг до сих пор не привык, что Искра – это не всегда про борьбу. Иногда – про созидание.
Смотрю на колбу. Она теперь светится ровно, спокойно. Внутри – не буря, не угроза. Устойчивость.
Как ему это удаётся?
– Янгус… – произношу вдруг, сама удивляясь своему голосу. Он звучит тише, чем хотела. – Можно спросить?
Он вскидывает бровь, всё ещё внимательно следя за раствором.
– Разумеется. Но если это о формуле вечного счастья, то я пока не дошёл до нужной главы.
– Нет, не о формуле. – Провожу пальцами по краю стола, как будто ловлю нужные слова. – Как ты стал алхимиком? Почему вообще выбрал это?
Вопрос повисает в воздухе. Даже Нибл перестаёт чистить лапку и снова смотрит на меня – теперь совсем серьёзно, как будто тоже ждёт ответа. Янгус смотрит в колбу, потом – на меня. И вдруг как-то по-другому улыбается. Без кривляния. Почти… тепло.
– Мой отец был аптекарем. В Хардоре. Делал настойки, собирал травы, лечил. Ни капли Искры. Только знания, терпение и очень много перетёртого зверобоя. – Он делает паузу, и я вижу: за словами – воспоминание, с запахами, звуками, чем-то живым. – Когда я был ребёнком, у нас часто не хватало ингредиентов. Один раз мне дали задание: найти листья курассы в овраге за домом. А я принёс три других растения. И сказал, что так будет лучше. Просто… интуитивно. Смешал их. Получилось что-то невероятно отвратительное по вкусу. Но у старой Грэды на следующий день прошла лихорадка, которая держалась неделю.
– Ты просто… смешал что было?