Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 16)
Не использовать. Не направлять.
Дальше – ещё. Слова об укрытии от надзора. О том, что эксперименты скрывались от Магистрата. Что он продолжал их втайне, ночью, «где Искра слышна отчётливей всего».
Мысли срываются, несутся одна за другой, сталкиваясь, дробясь. Эксперименты… Запрещённые. Магистратом. Он знал, что делает. И делал. Что он искал? Новую форму Искры? Стабилизацию? Или оружие? И почему тогда Аластор… Почему он так одержим этим дневником?
Откидываюсь на спинку стула. Ткань платья прилипает к лопаткам – то ли от жара, то ли от волнения. Чувствую себя, будто распахнула дверь в комнату, куда не пускают. Ту, что всегда была за глухой стеной, без ручки. Но вдруг – проход открылся. И я уже внутри, среди полок с запретными тайнами.
Неожиданно ловлю себя на странной мысли – будто смотрю на всё это со стороны, как в фильме. Не мелодрама, не комедия, а такой плотный, стильный триллер, где саундтрек глухо бьёт в грудную клетку, где монтируют сцены с натянутыми паузами, где главная героиня – женщина с тёмными кругами под глазами, вечной кружкой кофе, разлохмаченными волосами и привычкой отвечать сарказмом на вопросы, которые должны были бы звучать иначе. Да, я – та самая. Сижу в чужой библиотеке, разбираюсь в тексте, который никто кроме меня не может прочесть, и делаю это не потому, что хочу – потому что больше некому.
И, конечно, за спиной всегда кто-то есть. Кто-то, кто управляет сюжетом, кого на афишах назвали бы «героем», а в самом фильме ты понимаешь – никакой он не герой.
Не Зейн, не Саймон, не даже Лекс. Нет.
Его зовут Аластор. Высокий, сдержанный, как будто его вырезали из холодной стали, а потом вживили в этот мир вместе со всеми его правилами, ритуалами, одеждой без складок и интонацией, в которой каждую паузу можно вычёркивать как опасную переменную.
Главное – он никогда не смеётся. Не моргает лишний раз. Он может быть кем угодно, но никогда не дрогнет. И убивает – без лишних слов, без единого жеста, просто так, как будто выключает свет в ненужной комнате. А я? Я здесь не пленница, не соратник, не часть какой-то великой миссии. Я инструмент. Кусок ключа, который нужен для того, чтобы вскрыть древнюю дверь, вытащить тайну, расставить фигуры, а дальше… игра окончена. Благодарю за сотрудничество.
В какой-то момент пальцы сжимаются на краю дневника так крепко, что становится больно. Ладони влажные, горло вдруг пересохло, будто я забыла, как дышать.
Что, если я прямо сейчас становлюсь частью чего-то страшного? Не наблюдаю, не сопротивляюсь, а, шаг за шагом, сама открываю тот самый путь, который потом не смогу закрыть?
Медленно закрываю дневник. Кожа на корешке горячая, будто вобрала всю тревогу моих рук. Вокруг – тишина, но теперь она стала другой: плотной, выжидающей. Библиотека будто перестала быть нейтральным пространством – ждёт моего следующего шага. В окно скользит полоска вечернего света, витражи окрашивают пол в янтарно-синий, отражение в стекле – тусклое, неуверенное. Я смотрю себе в глаза, и внутри звучит немой вопрос:
«Ты ещё держишься?»
– Да, – отвечаю шепотом.
Но теперь это не про силу. Это про выбор: я уже на другой стороне.
В этот момент он появляется бесшумно. Даже шагов не слышно – только тень, ощущение, что воздух стал плотнее, границы сдвинулись, и ты не одна. Я поднимаю глаза – и вижу. Он уже здесь.
Аластор.
Входит в библиотеку так, будто она принадлежит ему – да, возможно, так оно и есть. Высокий, в тёмной форме, словно выточенной из самого чёрного камня. Его походка – замедленная, не из лени, а из той уверенности, которую не купишь ни властью, ни привычкой. Он проходит между полок, не торопясь, пальцы в перчатках, но с обрезанными подушечками – чтобы чувствовать не только книги, но и все тонкие механизмы этого мира. Или людей.
Останавливается у старой секции, вытаскивает книгу, открывает её, перелистывает пару страниц. Движения – точные, привычные. Словно проверяет, не изменилось ли что-то. Не исчезло ли. Не предало.
На секунду задерживается – взгляд уходит вглубь, туда, где мысли, наверное, не для чужих. И только после этого замечает меня.
Я сижу за столом, будто прибитая. Не дышу. Не двигаюсь. Хочу стать невидимкой –
Но уже поздно. Он поворачивает голову – медленно, плавно, как механизм, у которого нет ни одного лишнего жеста. Встречаемся взглядами. Его – неразгадываемый, слишком прямой, чтобы в нём можно было найти хоть намёк на слабость.
Тишина.
Он закрывает книгу, аккуратно возвращает её на полку. Шаг. Ещё один. Подходит ближе – идёт именно ко мне, не к кому-то за другим столом, не к очередной рукописи. Только ко мне.
И тут вдруг вспыхивает мысль: а что, если он уже знает? О лаборатории. О том, что я только что прочла. О подозрении, которое впервые пустило корни внутри меня. О том, что я уже не уверена, что могу – и хочу – ему верить.
Быстро опускаю взгляд. Перевод всё ещё передо мной, ручка в руке, а строчка о тайных экспериментах плывёт перед глазами, будто и не должна была существовать вовсе.
Он останавливается напротив – высокая тень падает на стол, разрезая остатки света.
– Ты сегодня раньше, чем обычно, – его голос ровный, глухой, как всегда, но слышится будто чуть внимательнее.
Я поднимаю глаза и понимаю: капкан захлопнулся. Только он не из железа. Он из вежливости, власти и слишком густой тишины.
– Как проходит перевод?
Сглатываю, стараюсь звучать так же спокойно:
– Нашла кое-что. Удивительное… И тревожное, если честно.
Он молчит секунду – всего одну, но в этой паузе будто накапливается давление, тяжёлое, предгрозовое. И только после этого, не проронив ни слова, он спокойно садится за стол – напротив меня. Не делает лишних жестов, не выказывает ни малейшей спешки. Просто протягивает руку – ладонь открытая, слегка повёрнутая вверх, как предложение, но и как требование одновременно.
– Покажи.
Я замираю. Эта страница, перевод – свежий, тёплый от моей руки, от моих сомнений. Чернила ещё пахнут чем-то острым, тревожным. Слова на ней – дверь, которую уже не закрыть обратно. И вдруг – короткая, как укол, мысль:
Я держу страницу слишком долго, кажется. Пальцы чуть дрожат, чернила расплываются у самого края – я вдавливаю их в бумагу, чтобы ощутить хоть какую-то стабильность, хоть что-то настоящее, материальное, не выдуманное этим миром. Перехватываю взглядом его руку – спокойно, нейтрально, терпеливо открыта, но между пальцами – напряжение, как будто тянется внутренняя нить, готовая оборваться, если я скажу «нет».
И всё же – я протягиваю ему перевод. Не потому, что хочу, а потому, что если скрою – начнётся другая игра, а к её правилам я не готова.
Он берёт страницы – и я ловлю себя на том, что смотрю не на его лицо, не на глаза, а именно на руки. Те самые руки, что рвали лайров на части, сжимали воздух и разрушали живое. Руки, в которых живёт что-то большее, чем просто сила.
Но сейчас… сейчас он держит бумагу так, будто это не просто текст, а нечто хрупкое, почти одушевлённое. Пальцы скользят по листу медленно, как по коже или как по трещинам старого стекла, – в этом движении нет ни спешки, ни опасности. Только бережность, странная, почти трогательная, и она ранит куда глубже, чем жестокость.
Вздрагиваю от слишком резкого шороха – он переворачивает страницу, и этот звук становится главным в библиотеке, затмевая дыхание, время, мысли. Поднимаю глаза, и вижу – он уже смотрит на меня. Этот взгляд… Серебристый, как Искра, будто отблеск стали или сжатого света, но сейчас в нём что-то другое. Не угроза, не контроль. А что-то тонкое, почти трогающее. Я не сразу нахожу слова для этого оттенка – не привычная холодная бездна, а… лёгкое удивление? Может быть – даже восхищение, на которое он сам не рассчитывал.
– Ты делаешь успехи, Анна.
Я не знаю, как реагировать. Пальцы под столом сплетаются в такой узел, что кажется, вот-вот сломаю себе кисть, лишь бы не выдать дрожь. Что он увидел в этих строчках? Что его так зацепило? Неужели я действительно приблизилась к разгадке, которая для него важнее всего?
Аластор не отводит взгляда. Несколько долгих секунд – слишком долгих – он просто смотрит, и мне кажется, он видит во мне не только сегодняшнюю Анну, но и все мои сомнения, страхи, все внутренние срывы. Его взгляд не колючий, не жестокий, но от этого не легче.
– Всё в порядке? Ты выглядишь уставшей, – наконец говорит он.
Я отвожу взгляд, сглатываю комок в горле. Чувствую, как в горле всё стягивается тонкой лентой. Не потому что страшно, а потому что вот он, момент, когда можно соврать. Или нет.
– Всё нормально. Просто работа, – пробую улыбнуться. – Почерк Мастера – это отдельный уровень проклятия. Некоторые строчки будто специально написаны, чтобы свести переводчика с ума.