Цитианка – Инсоленс. Пустая из Кадора (страница 14)
– Спасибо за инструкцию, – выдыхаю с облегчением, позволяя себе на секунду улыбнуться. – Тогда я за участие, но только если этот ксарей не валит с ног после первого глотка. И без жульничества с вашей стороны, – киваю в сторону Юджина, пытаясь удержать равновесие между шуткой и защитой.
Тот ухмыляется по-настоящему, взгляд становится чуть мягче, почти уважительный.
– Вот теперь по правилам, – отмечает он, – согласна, Лиан?
– Согласна, но если Анна после первого глотка не скажет, что это худшее, что с ней случалось за день – я пересмотрю свою стратегию.
Мы выходим из беседки, дорожка под ногами мягкая, в траве искрятся остатки вечернего света, запах зелени и свежих лепестков чуть сбивает дыхание. За разговором о ксарее, бликах и традициях мир вдруг сдвинулся ближе – будто я уже не на экскурсии, а вхожу во что-то настоящее, где есть место для чужих побед и собственных ошибок.
Юджин шутит про «славу победителя», Лиан бросает ему в спину короткие замечания – а я вдруг спотыкаюсь внутренним вопросом: всё было так живо, так напряжённо… но почему не было Мойры? Странно. Только сейчас это проступает, будто недостающая деталь на картине, и внутри появляется лёгкий зуд – нехватка.
– А почему Мойра с вами не сражалась? – спрашиваю вслух, будто невзначай. – Я думала, она тоже будет.
Элиот чуть сбавляет шаг, отвечает спокойно, но взгляд его уходит куда-то вглубь аллеи, как будто ищет ту, о ком речь.
– Её нет. Убежала по своим делам. Она всегда так – если исчезает, значит, что-то придумала.
– Мойра не участвует в «Войне теней», – лениво перебрасывает Лиан, смахивая с плеча тонкую ветку, – у неё лань. Ты бы видела. Красивая, но… это не про битву, это про… совсем другое. Не все тени рождены, чтобы сражаться.
Я киваю рассеянно, но мысль уже ускользает, зацепившись за странность. Лань? Образ Мойры – живая, дерзкая, с хищной улыбкой – никак не вяжется с образом тихой лани. Лань – это осторожность, лёгкость, миролюбие. А Мойра… Мойра – как лезвие, которое прячут в сапоге. Весёлое, но острое.
Я чуть качаю головой, прогоняя слишком глубокие мысли. Надо бы привыкнуть:
Мы двигаемся дальше по садовой тропе – вокруг всё тише, привычные голоса растворяются в зелёной гуще. Юджин, не унимаясь, продолжает свой ликбез:
– Главное в ксарее – пить быстро, но не жадно. Иначе вкус резкий, а если медленно – сразу ударит в голову. Учись, Анна, на чужих ошибках.
– Может, хватит уже, размахивать ксарейным мечом знаний? – Лиан скользит мимо, и в её голосе легкая ленца, – или ты и вправду думаешь, что без твоих лекций мы тут не выж…
Щелчок.
Резкий. Сухой. Как удар костяшек по камню.
Слово обрывается на полуслове, повисает в воздухе вместе с лёгким эхом. Мы замираем – как по команде, как будто в телах срабатывает один и тот же механизм: стоп.
Слева от нашей тропы начинается узкая лесная тропинка, уводящая в чащу. Именно оттуда доносится ещё один треск – будто кто-то ломает сухую ветку. И следом – рык. Скользящий, с хрипотцой, похожий на шорох бумаги, которую рвут в темноте. Внутри всё замирает.
– Тсс, – шепчет Элиот. Он уже остановился, поднял руку ладонью вперёд. В его жесте столько собранности, что даже Юджин замолкает.
В следующую секунду из кустов выбегают звери.
Один. Второй. Пятый.
Твари из шёпота, из чужих воспоминаний, из той части мира, где логика заканчивается, а инстинкты начинают орать в уши. Их шерсть – темнее самой ночи, но с проблесками внутри, словно маленькие молнии запутались в волосках. Движения – плавные, точные, волчьи.
– Лайры! Анна к стене! Быстро! – кричит Элиот.
– Но…
– Держись стены и не выходи, что бы ни случилось, – бросает он без тени улыбки, и уже одновременно с этим перед ним проступает голубая дуга барьера. Искра плотная, напряжённая, воздух гудит, будто где-то за спиной запустили турбину. В другой руке у Элиота – меч, рукоять чуть светится, пальцы крепко обхватывают сталь.
Юджин выпрямляется, становится чуть выше, в его движениях исчезает вся расслабленность, осталась только энергия схватки, азарт, который в нём, наверное, врождённый.
– Лиан, правый фланг, выдру вперёд! – коротко, хрипло бросает он. – Я держу центр. Не давайте окружить!
Лиан взмахом руки призывает выдру – та выскальзывает, как искра, молнией мечется между лайрами, отвлекая их, сбивая траектории. Потом она ловко перехватывает два коротких кинжала, держится чуть позади, глаза янтарные, острые, как лезвия.
Первый лайр бросается на Элиота – тот встречает его мечом, Искра выстреливает по лезвию, разрезая тьму, барьер вспыхивает, не даёт зверю пройти.
Второй лайр уходит влево, пытается зайти сбоку, но Лиан уже там – клинки в обеих руках блестят, она ловит движение, короткий выпад, режет по лапе. Её выдра кидается под брюхо зверя, отчаянно сверкая и выворачиваясь, лайр сбивается, отпрыгивает, рвёт землю когтями.
– Не дать им сомкнуться! – бросает Юджин, отражая атаку третьего лайра. Его меч гудит, треск Искры идёт по воздуху, будто воздух становится электрическим. Лицо в этот момент жёсткое, сосредоточенное, рот скривлен в усмешке:
– Всё, с ксареем у вас сегодня мимо, ребята!
Плечом Юджин почти полностью заслоняет меня, отводя ближайшего лайра от стены резким разворотом. Лиан мелькает по флангу, два лайра пытаются окружить её, но она уходит в сторону, один клинок выбивает пасть, второй ловко режет по уху.
Элиот расширяет барьер, голубое свечение становится ярче, стена колышется в воздухе, ещё секунда, и лайры отступают, не рискуя лезть через Искру. Элиот не говорит ничего лишнего, только взгляд – резкий, сосредоточенный, кажется, что видит наперёд.
В этот момент из-за угла выбегают ещё двое стражей. Форма сине-черная, мечи уже в руках, они занимают позицию с краю, оттесняют ещё одного лайра. Воздух вокруг дрожит от Искры, всё пространство будто сжимается между светом и темнотой.
– Центр держу! – отзывается Юджин, и в его голосе азарт, почти радость, – Ближе не подпускать!
– Я прикрою, – коротко откликается Лиан, выдра уже снова впереди, сверкает, лайры бросаются на неё, но она лишь хищно улыбается, двигаясь между ними.
Пришедшие стражи подхватывают темп – один разгоняет зверя копьём, второй рассекает воздух дугой Искры, пуская по клинку длинный синий шлейф, похожий на след кометы. Зверь отступает, дёргается, рычит, но не лезет вперёд – как будто впервые чувствует, что его могут не только сдержать, но и уничтожить.
– Держим!
Я сжимаю руки в кулаки, стоя в тени. Сердце не бьётся – барабанит. Всё во мне требует –
Один из лайров, самый чёрный, с уродливо вытянутой мордой, как будто вылепленной из углей и костей, замечает меня. Его глаза, два пульсирующих голубых уголька, выхватывают моё движение, моё дыхание, сам факт моего существования. Он замирает на секунду, будто оценивает – легко ли будет. А потом бросается.
Я замираю и даже не кричу. Он прыгает. И я вижу только размытое движение – рывок, вытянутые когти, оскаленная пасть и… в ту же секунду всё обрывается. Вспышка серебра разрывает темноту. Тело лайра разлетается в прыжке, окровавленные куски падают на землю. Что-то горячее хлещет мне в глаза, губы, шею, пахнет металлом.
Я медленно поднимаю дрожащую руку к лицу. Пальцы натыкаются на мокрое. Липкое. Кровь. Смотрю на ладонь, на алые разводы, и внутри всё сжимается до крошечной, ледяной точки, где нет ни звука, ни воздуха, только глухое, выкрученное нутро.
Пытаюсь вдохнуть. Медленно поднимаю глаза, сердце колотится так, что больно дышать. Кто? Что это было?
И вдруг вижу его.
Авриал Аластор стоит на краю сада, спокойный. Словно вышел не на бой, а на утреннюю инспекцию. Его тёмная форма сливается с тенями, волосы спутаны ветром и боем, лицо в тени – и всё равно видно, как оно неподвижно.
Он почти не движется. Но каждый его жест – смерть. Искра вспыхивает и разрывает лайров на куски. Один за другим. Кровь летит в воздух, тела ломаются, кости хрустят, и звук этот пугает больше всего, потому что он механический. Равнодушный.
Один из зверей бросается сбоку. Глупец. Аластор не оборачивается: одно короткое, будто ленивое движение руки, и ещё одного лайра разрывает изнутри. Следующий зверь успевает лишь рвано хрипнуть, прежде чем кровь выстреливает фонтаном. Третий даже не успевает зарычать. Аластор поднимает руку, и серебристое пламя бьёт сквозь шкуру, как сотня тончайших лезвий, выворотами света, прорастающего изнутри. Лайр захлёбывается в собственном визге – коротком, глухом, почти человеческом.
Еще один лайр, крупный, весь в шрамах и с выжженной полосой по боку, прыгает прямо на него – и я, на какой-то безумный миг, думаю, что зверь доберётся. Что разорвёт, пусть хоть на миллиметр. Но Аластор не отходит. Он просто сжимает кулак. Тело зверя разрубает в прыжке ровно пополам, как будто в воздухе прошла тонкая, неотвратимая линия. Кровь летит дугой – на землю, на листья, даже на плечо самого Аластора, но он даже не моргает. Он стоит, как памятник – не герою, карающему. Молчаливому приговору в человеческом обличье.
Чувствую, как дыхание сбивается. Оно становится неровным, рваным. Это не бой. Это казнь. Методичная. Хладнокровная.