Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 53)
– Я всё сделаю. Завтра. Обещаю.
– Завтра, – эхом отозвалось отражение. – Завтра может быть поздно. Я не могу ждать вечно.
– Сегодня, – поправила себя Аля. – Я имею в виду, сегодня. Как проснусь.
Отражение протянуло к ней руки – бледные, тонкие, почти прозрачные.
– Не обмани меня, – шепнуло оно. – Не заставляй ждать. Я дам тебе всё, о чём ты мечтаешь. Красоту. Любовь. Счастье. Тебя будут обожать. Тебя будут любить. Тебя никогда больше не назовут уродиной.
Эти слова отозвались в сердце Али болезненным эхом. Как часто она мечтала услышать: «Ты красивая». Как часто она представляла, каково это – быть любимой. Как часто она плакала по ночам от отчаяния и одиночества.
– Я приду, – пообещала она, глядя в зелёные, нечеловечески яркие глаза своего отражения. – Сегодня. Как только проснусь.
И где-то в глубине души понимала: это правда. Сегодня она сделает последний шаг. Перейдёт последнюю черту. И станет той, кем всегда хотела быть.
Или потеряет себя навсегда.
Глава 13. Разрушенные надежды
Полина
Они стояли у входа в её подъезд – типовая девятиэтажка времён поздней советской эпохи. «Как же я ненавижу этот дом», – думала Полина, глядя на облупившуюся серую краску, исписанную маркерами дверь и ржавые перила. Унылая постройка в унылом Зимнеградске – этом богом забытом месте с его вечной серостью, будто всё за окном снимали через пыльный фильтр.
Полина поёжилась от промозглого осеннего ветра.
Роман прижал её к стене, и их губы слились в поцелуе. Полина покорно приоткрыла рот, позволяя углубить поцелуй, но внутри – пустота. Ничего. Ни единой струны. Ни жара, ни трепета, ни дурацких бабочек в животе, о которых болтают в идиотских фильмах. Только мятный привкус напоминал о том, что она целовалась с живым человеком, а не с манекеном.
Слёзы покатились по щекам сами собой, хотя она не собиралась плакать. Просто горячие капли стекали по лицу вместе с каплями начинающегося дождя. Роман не заметил. Конечно, не заметил. Он никогда ничего не замечал.
– Ты завтра придёшь в школу? – спросила Полина, когда он наконец оторвался от неё.
– Не знаю, – он пожал плечами со своей фирменной небрежностью, которая сначала показалась Полине такой привлекательной, но теперь скорее раздражала. – Школа – не то, о чем мне хочется сейчас думать…
Полина знала, что он не болен, в чём так яро пытался всех убедить. В этом они друг друга понимали: она делала вид, что верит в его басни, при этом невыносимо завидуя равнодушию его матери, а он… он помогал остаться ей в реальности своим проявлением высоких чувств. Или делал вид. Да что там, они вместе только и занимались тем, что делали вид ради спасения друг друга. Жаль только, эта увлекательная игра не помогала.
Утопающего не спасти, когда от его лёгких уже не осталось ничего, кроме воды, а тело начало гнить.
– Что ж… – она натянула улыбку. – Надеюсь, ты хорошо выспишься.
Забавно, что сначала его бунтарство показалось ей таким глубоким, таким значительным. Она увидела в нём непонятого гения, которому тесно в рамках системы. Теперь она замечала только инфантильного мальчишку, погрязшего в воздушных грезах. Ещё глубже, чем она сама. И оттого тоже тянущего ее на дно.
И в этот момент Полину в очередной раз с хрустальной ясностью пронзило осознанием: она его не любит. Никогда не любила. Всё это время она просто цеплялась за эти отношения, потому что после Влада и его новой девушки ей нужно было заполнить зияющую дыру внутри. Убедить саму себя, что она всё ещё желанна, всё ещё может вызывать чувства. Что она не жирная, не уродливая, не отвратительная. Остаться в реальности, а не уйти туда… Роману требовалось примерно то же самое. И у них выпал неплохой шанс – спасти друг друга. Но они сделали только хуже.
С Романом всё было иначе. Ей нравилось внимание подруг, верещавших от ее рассказов об отношениях с самым загадочным красавчиком класса, нравилось, как кривились лица соперниц – особенно мерзкой жирухи Костровой – но она не могла чувствовать. Они общались по душам лишь единственный раз, на набережной в парке, а в остальное время даже не всегда находили тему для разговоров. Полина не могла назвать их взаимодействие даже дружеским, что уж говорить о любви и страсти, которую они тщательно изображали на людях.
А самое ужасное – она это понимала и принимала. Потому что отношения с Романом, какими бы пустыми они ни были, давали ей хоть какую-то опору в реальном мире. Пока у неё есть парень, пока она кому-то нужна, она могла сопротивляться зову иллюзий. Этому голосу, который шептал:
Но теперь… теперь она понимала, что это не работает. Иллюзия отношений не спасает от реальности. От голода, который грыз её изнутри. От ненависти, которую она испытывала к себе каждое утро, глядя на весы. От пустоты, разраставшейся внутри с каждым днём.
– Я пойду, – Она осторожно отстранилась от Романа. – Мама скоро вернётся, нужно прибраться.
– Хорошо, – он кивнул и чмокнул её в щёку. – Увидимся.
– Хорошего вечера, – улыбнулась она сквозь слёзы.
Роман развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь и, должно быть, не задумываясь, останется ли она стоять в одиночестве под дождём.
Полина дрожащими руками набрала код на домофоне, вошла в подъезд. Запах приторного освежителя воздуха смешивался с запахом сырости и кошатины. Кто-то разбил лампочку на первом этаже, и в полутьме она едва не споткнулась о разбросанную рекламу.
Её накрыла привычная волна слабости – голова кружилась, ноги подкашивались. Всего один тост с авокадо за целый день, и даже его она не смогла удержать в себе. А весы всё равно показали прибавку – целых двести грамм за ночь. Как это возможно? Она почти не ест, не пьёт, изматывает себя тренировками, и всё равно – плюс двести грамм.
И эта стерва Кострова… Как она посмела? Как осмелилась указывать ей на её… проблему?
Слова Али звенели в голове, как пощёчины. Никто, никто не смел так говорить с Полиной Луневой! А эта жирная, уродливая корова посмела. Увидела её слабость, её позор, и бросила ей в лицо.
К горлу подступила тошнота. В ушах шумело, перед глазами плыли чёрные пятна. Запах подъезда, этот отвратительный, удушающий запах, только усиливал дурноту, вызывая горечь желчи во рту. Она слишком хорошо знала этот привкус. Даже мятная жвачка уже не перебивала его полностью.
К пятому этажу она едва доползла – ноги дрожали, сердце колотилось как сумасшедшее. Слишком мало калорий, слишком много тренировок. Она знала это. Знала, что разрушает себя. И не могла остановиться.
В квартире было пусто и тихо. Мать ещё на работе, вернётся поздно. Полина прошла прямо в ванную, включила свет, взглянула на своё отражение.
Тушь растеклась от слёз, помада размазалась от поцелуев с Романом. Бледное, почти прозрачное лицо с заострившимися скулами и огромными глазами. Когда-то она гордилась своими скулами. Теперь они выглядели болезненно, неестественно острыми.
Она стянула с себя мокрую от дождя блузку, джинсы. Встала перед зеркалом в нижнем белье.
Тощая. Изнурённая. Ребра выпирали, ключицы торчали, бёдра стали как у двенадцатилетней девочки. И всё равно, всё равно в зеркале она видела жир. На животе, на бёдрах, на руках. Даже там, где его физически не могло быть.
Она видела отвратительное, неуклюжее, ненавистное тело, которое никогда не будет достаточно худым, достаточно красивым, достаточно совершенным.
Ненавидела себя – всю, целиком.
Но в то же время… в то же время где-то глубоко внутри жила часть Полины, не желающая поддаваться иллюзиям. Часть, цепляющаяся за жизнь, за реальность, за будущее.
Она надеялась, что отношения с Романом удержат её в реальном мире. Что, если у неё будет парень, если она будет кому-то нужна, то сможет побороть это желание уйти в другое место…
Но Роман не спас её. Он даже не заметил её слёз, её боли. И теперь внутри неё шла война – между частью, которая хотела жить, и жаждой конца (или все же перерождения?).
В приступе ярости Полина ударила кулаком по зеркалу. Не слишком сильно – стекло не разбилось, но костяшки заныли от боли.
– Хватит! – крикнула она своему отражению. – Хватит мучить меня!
Она выскочила из ванной, накинула мешковатый домашний халат с китайским узором и направилась в спальню матери. Там, в тумбочке, она знала, мать хранила лекарства. В том числе – снотворное, которое ей прописал врач из-за хронической бессонницы.