Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 55)
Полина рассмеялась – резкий, лающий смех, совершенно не похожий на её обычный мелодичный смешок, которым она одаривала школьных друзей и поклонников.
– Потому что ты запретила ему видеться со мной! – теперь слёзы всё-таки навернулись на глаза, жгучие, горячие, оставляющие солёные дорожки на щеках. – Ты настроила меня против него! «Папа нас бросил», «папа нас предал», «папа нас не любит»…
Полина задыхалась от собственных слов, от рыданий, рвущихся из груди, от нехватки кислорода в лёгких. Крошечные чёрные точки перед глазами разрастались, превращаясь в большие пятна.
Воцарилась тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Полины. Мать смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, в которых смешались гнев, страх и что-то ещё – то, что Полина не сразу распознала как вину.
Дмитрий переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Этот личный, слишком интимный скандал между матерью и дочерью определённо не входил в его планы на вечер. Он хотел уютных посиделок с вином, пока падчерица делает вид, что не слышит звуков из-за стены. А получил семейную драму в трёх актах.
– Лена, – он наконец нарушил тишину, осторожно, будто проверяя, не взорвётся ли бомба от звука его голоса, – может, вам стоит поговорить наедине? Я могу пойти… не знаю, за продуктами сходить или ещё что-то.
«Ещё что-то» прозвучало так неуклюже, что в другой ситуации Полина могла бы рассмеяться. Но сейчас ей было не до смеха.
– Нет, – мать выпрямилась, поправила волосы, протёрла глаза, смахивая непролитые слёзы. Полина видела, как она берёт себя в руки, как натягивает на лицо маску уверенности и контроля – ту же самую, которую сама Полина носила в школе каждый день. – Не о чем говорить. Полина просто устроила истерику, как обычно. Завтра остынет.
И что-то в этой фразе, в этом тоне, в этом «как обычно» окончательно сломало что-то внутри Полины. Туманная мысль, которая бродила на задворках сознания весь день – маленькая, тёмная, неоформленная мысль о пузырьке с таблетками – вдруг обрела кристальную ясность.
– Никакого завтра не будет, – тихо сказала она, и внезапное спокойствие в её голосе, контрастирующее с предыдущей истерикой, заставило мать насторожиться. – Для меня – не будет.
Полина не планировала говорить это. Слова сами вырвались из глубины, как будто их произнёс кто-то другой – кто-то, кто жил внутри неё и наконец получил право голоса.
– Что ты несёшь? – устало спросила мать, но в её глазах на секунду промелькнула настоящая тревога.
Полина почувствовала странное удовлетворение от этого мимолётного беспокойства.
– Сегодня последний день, когда вы меня видите, – Полина сама не понимала, почему говорит это, почему раскрывает свои планы. Слова вырывались сами собой, будто разговаривала не она, а кто-то другой, используя её голос, её язык, её губы. – Последний день, когда я существую. В этом мире. В этой жизни. В этом теле.
Она провела руками по своему халату, чувствуя, как ткань трётся о выпирающие рёбра, о тазовые кости, которые теперь торчали, как у скелета, обтянутого тонкой кожей.
– Опять твои драмы, – мать закатила глаза, и этот знакомый, раздражающий жест вызвал у Полины волну чистой ненависти. – Я слишком устала для твоих представлений. Дима, сделай нам чай, пожалуйста. А ты, Полина, иди в свою комнату. Поговорим, когда успокоишься.
– Я абсолютно спокойна, – Полина растянула губы в улыбке – широкой, яркой, совершенно неуместной. Лицевые мышцы напряглись в гримасе, которая, должно быть, выглядела жутко. – И я не шучу. Это не драма. Это не представление. Это прощание. Прощай, мама.
Она произнесла последнее слово почти нежно, с болезненной лаской, словно прощала все эти годы пренебрежения, все эти дни и ночи, когда она чувствовала себя одинокой, ненужной, некрасивой.
Не дожидаясь ответа, Полина развернулась и выскочила на балкон, захлопнув за собой дверь. Она успела услышать мамино раздражённое: «Вот видишь, что я говорила? Очередная истерика!», прежде чем звуки из кухни заглушил шум дождя.
Порыв холодного ветра ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта, сырости и дыма – специфический аромат Зимнеградска в октябре. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень, капли больно ударяли по коже, забирались за воротник халата, заставляя Полину дрожать от холода.
Но это было почти приятно – чувствовать хоть что-то, кроме пустоты и голода. Полина подставила лицо дождю, запрокинув голову к низкому, затянутому тучами небу. Вода смешивалась со слезами, смывала остатки косметики, которую она не успела стереть перед ссорой.
И вдруг, неожиданно для самой себя, Полина начала смеяться. Сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, громче, пока смех не превратился в неконтролируемый истерический хохот. Она смеялась, запрокинув голову, чувствуя, как капли дождя попадают в открытый рот, смешиваются со слюной, как мокрые волосы липнут к лицу, как тонкая ткань халата промокает насквозь и облепляет тело.
Этот звук – отчаянный, надломленный, совершенно безумный – разносился над двором, отражаясь от стен соседних домов. Если бы кто-то услышал, то решил бы, что на балконе стоит сумасшедшая. И, может быть, оказался прав.
Пузырёк с таблетками оттягивал карман халата, создавая ощущение тяжести, напоминая о своём присутствии. Одно решение – и всё закончится. Вся эта боль, весь этот кошмар, всё это невыносимое существование в ненавистном теле и слишком ярком, слишком громком и требовательном мире. Одно решение – и она переместится туда, где всегда мечтала жить, избавиться от ненавистного тела. Пройдёт
И в этот момент, стоя на балконе под проливным дождём, смеясь, как безумная, с пузырьком смертельных таблеток в кармане, Полина впервые за долгие месяцы почувствовала что-то похожее на умиротворение.
Глава 14. Золотистый шарф
Иногда Але нравилось погружаться в историю. Прикасаться к чему-то древнему, вечному и неизменному. В отличие от непредсказуемого настоящего, прошлое казалось надёжным и безопасным.
И она с искренним интересом готовила доклад по истории России о Древней Руси и эпохе князя Владимира, вчитываясь в книги, словно искала там особый смысл и для собственной жизни.
И с таким же неподдельным, липким ужасом ждала очередного часа позора – выступления, пусть и всего лишь перед своим классом. Еще с начальной школы Аля знала этот сценарий наизусть – сколько раз она стояла у доски, чувствовала себя голой и беззащитной, краем уха улавливала шёпот и смешки! А потом запиралась в туалетной кабинке и глотала слёзы, мечтая стать невидимой, или, хуже того, не сдерживала рыдания прямо во время выступления, как это произошло на недавнем конкурсе.
Но не сегодня.
Сегодня ее не покидала странная, почти невесомая лёгкость. Ладони оставались сухими, колени не дрожали, а сердце билось ровно и спокойно, как метроном. Тревога растворилась, уступив место отстраненному спокойствию, будто всё происходило с кем-то другим, а она лишь наблюдала со стороны.
Это последний день толстушки Али. Последний день, когда её будут унижать за лишний вес, непривлекательную внешность и неуверенность. Последний день в ненавистном теле. Последний день серой, никчёмной жизни.
Вечером она наконец решится. Спрыгнет с моста через реку Зимницу и навсегда останется на Ткани Снов – в чудесном мире, который показала ей Агата. Мире, где она красивая, стройная, любимая. Где нет ни следа этой вечной боли, этого неотступного стыда за собственное существование.
Она расправила плечи, медленно выдохнула и подняла взгляд, встречаясь глазами с классом. Их лица размывались, словно фотографии не в фокусе – будто они были не совсем реальными.
В классе пахло мелом, духами и влажными куртками – октябрьский дождь лил с самого утра, серый и монотонный, как сама жизнь в Зимнеградске. Капли стучали по стеклу – тук-тук-тук – усыпляющим ритмом. Приглушённый свет люминесцентных ламп придавал всему нереальный, слегка болезненный оттенок.
– Принятие христианства князем Владимиром в 988 году стало поворотным пунктом не только в религиозной, но и в политической истории Руси, – начала она чётко, без обычного дрожания в голосе. Слова лились легко, плавно, словно она много лет выступала перед публикой. – Это был стратегический шаг, направленный на укрепление международного положения молодого государства среди европейских держав…
За третьей партой Лиза Скворцова что-то шепнула Даше Масловой. Они прыснули со смеху, прикрывая рты ладонями и бросая на Алю насмешливые взгляды. Аля услышала обрывок фразы: «…сейчас опять покажет всем свой лифчик…».
Раньше эти слова вонзились бы в неё отравленными стрелами, заставили бы сжаться, смутиться, потерять нить рассказа. Раньше каждый смешок был как удар ножом, каждый косой взгляд – как пощёчина. А сегодня… сегодня их слова просто отскакивали от невидимого щита, которым она себя окружила.