Торал Алкур – Озеро жизни. История отчаяния (страница 3)

Но где-то глубоко внутри, там же, где горело родимое пятно, зародилось что-то новое.

Надежда.

Что, если жизнь не кончена? Что, если это не просто так? Что, если впереди – что-то другое?

Он вспомнил «Властелина колец». Фродо, который никогда не просил кольца. Которому оно просто досталось. И понесло его через горы и леса, через смерть и отчаяние.

Моё кольцо – эта трещина на руле?

Он закурил. Смотрел, как дым уходит в форточку.

Может быть. Может быть.

Утром он проснулся с одной мыслью: надо попробовать ещё.

Он вышел в сарай. Взял гвоздь. Сжал.

Гвоздь согнулся в дугу.

Кирилл смотрел на него и улыбался.

Впервые за много лет.

Часть 2. Тринадцатое февраля

Тринадцатое февраля снова не было особенным днём.

Обычный четверг. Обычная сибирская зима. Минус тридцать – для Красноярского края дело привычное. Серые улицы, серые заборы частных домов, серые лица. Пивнушки работали как обычно. Магазины открывались в восемь.

У «Трёх медведей» с утра уже толклись трое мужиков – грелись после ночной. Один, в ушанке с опущенными ушами, держал в руке чекушку и что-то доказывал двум другим, размахивая свободной рукой. Второй, лысый, с заплывшим глазом, кивал, но было видно, что он не слушает. Третий, самый молодой, просто стоял, прислонившись к стене, и курил, глядя в небо пустыми глазами.

Кирилл проснулся в восемь – позволил себе поспать подольше. Полежал, глядя в потолок. Трещина всё ещё там. Двадцать пять.

Странное чувство. Вроде молодой, а вроде уже пора решать.

Он думал о силе. Месяц назад он списал всё на усталость. Но сила не ушла. Она просто ждала.

Он пробовал её тайком. Гнул гвозди в сарае – они сгибались в дугу. Сминал пустые банки – они превращались в лепёшки. Один раз сломал старый лом – просто сжал слишком сильно.

За что? Почему я?

Ответа не было.

Он никому не рассказывал. Кому расскажешь? Матери? Отцу? «Пап, я гвозди голыми руками гну»? Отец бы отвёз его к психиатру.

Сила росла. Он учился быстро. Каждый день по чуть-чуть пробовал сжать сильнее – слабее – ещё слабее. Учился чувствовать грань. Через неделю мог взять сырое яйцо и не раздавить. Через две – закрутить гайку так, что она не срывалась, но и не лопалась.

Он был способным учеником. Всегда был.

Сегодня день рождения. Вечером придут родители. Отец сейчас дома – между вахтами, специально остался. Мать накроет стол. Посидят, выпьют, поговорят. Обычный семейный ужин.

Он жил в отдельной половине дома. Родители – через стенку.

Встал. Сходил в душ. Побрился. Посмотрел в зеркало: сломанный нос, шрам над бровью, синяк на скуле – вчера на стройке балка упала. Даже не заметил. Синяк прошёл за ночь. Странно.

– Двадцать пять, – сказал он своему отражению. – А ума нет.

Оделся. Вышел во двор. До родителей – двадцать шагов. В минус тридцать даже это испытание.

По пути глянул в сторону улицы, где жила Яна. Окна светились. Тень мелькнула за шторой.

Дома.

Постучал в дверь.

У родителей тепло. Пахнет едой. Мать хлопочет на кухне – полная, седая, в цветастом фартуке, она всегда надевает этот фартук по праздникам. Отец сидит в кресле с газетой – худой, жилистый, с руками, которые помнят не одну вахту. В посёлке газеты выписывали только пенсионеры, но отец выписывал всегда – привычка с советских времён.

– Сын! – отец отложил газету, встал, обнял крепко, по-мужски. – С днём рождения. Двадцать пять, ёлки-палки.

– Спасибо, пап.

Сели за стол. Салаты. Горячее. Коньяк. Торт со свечками. Мать суетится, подкладывает, вздыхает. Отец говорит о вахте, о планах, о том, что пора бы уже с жильём определяться.

Кирилл кивал, пил, улыбался. Думал о своём.

О силе. О том, что с ним происходит.

И вдруг – звуки.

Они пришли волной. Сначала он услышал телевизор у соседей – там шёл какой-то старый фильм, голос Высоцкого. Потом – шаги в доме через улицу. Потом – собаку на другом конце посёлка. Потом – разговор двух старух за три квартала: одна жаловалась на давление, другая – на зятя. Потом – кашель мужика в пивнушке «У дяди Пети», звон стаканов, чей-то пьяный смех.

Всё сразу. Чётко. До мурашек.

Кирилл замер.

– Ты чего? – спросил отец.

– Ничего.

Но это не прошло.

Звуки лезли в голову. Разговоры. Шаги. Шум воды. Кашель. Радио. Дыхание. Всё сразу. Какофония.

Он сжал вилку. Металл прогнулся.

– Вилка кривая, – заметила мать.

– Старая.

Он сидел, улыбался, кивал. А внутри кричал.

Суперслух.

И сквозь шум он услышал её.

Яна была в своём доме. Через улицу. Через пару участков. Она говорила с матерью.

– Мам, я в магазин схожу?

– Сходи, дочка. Возьми хлеба.

– Хорошо.

Кирилл улыбнулся.

Живая. Рядом. Говорит.

– Сын, – отец налил ещё. – Ты задумчивый. Всё нормально?

– Нормально. Устал.

– Отдыхай. Молодой ещё, а уже уставший.

Он кивнул. Сделал вид, что всё хорошо. А сам слушал. Слушал её.

Но в следующую секунду слух выхватил другое.

Крик.