Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 8)
Упырица.
Девица оскалила пасть, демонстрируя ряд кривых острых зубов.
Ухмылялась.
Как же я мог не учуять за волшбой еще и присутствие нежити? Неужто и впрямь старею? Или же так увлекся последние недели поисками спасения Лады, что совсем чуйку потерял? Пройдет мимо верлиока – не замечу?
Череп еще этот. Влез невпопад, прервал обряд.
Выходит, Чернава с дочками ночами обсыпания делают, упырицу пересчетом сдерживают? Оттого на купчихе лица нет, что каждую ночь до рассвета не дают вырваться кровожадной твари. Как там купец говорил? «Рвалась прямо, истосковалась по друзьям». Уж сейчас оно понятно, как истосковалась.
Но теперь-то выяснять было недосуг. Я видел, как тварь подбирается для прыжка, как скрежещут по половицам пальцы, оставляя глубокие борозды. И я рванул вперед.
Ножик сам нырнул ко мне в руку, покидая поясной чехол. Второй же рукой я уже тянулся к мешку, что сжимала купчиха…
И в этот момент упырица прыгнула. От ее визгливого крика мигом заложило уши, в голову ударила боль. Мне очень повезло, что тварь решила напасть сначала на купчиху: выбери она кого-то из сестер, я ни за что не поспел бы.
Но сейчас я несся ей наперерез.
И я опередил тварь.
Рванул на себя мешок с семенами с такой силой, что от жгучей боли Чернава выпустила его почти сразу. Полоснул лезвием под самым низом. Щедро разлетелись зернышки на пол, рассыпаясь в разные стороны.
– Врешь, Злата! – проорал я уже почти в самое лицо напрыгнувшей упырице. – Посмотри, сколько еще хлопот-забот тебе. Не смей матери перечить!
И тут же приложил сверху наговором.
Покойница будто налетела на стену, тяжелым кулем рухнула на половицы, припала всем телом. Вновь зашуршали, заметались девичьи ручки. Те, что еще мгновение назад обдирали дерево половиц и норовили разорвать в клочья мачеху.
Переводя дыхание, я оглядывал место самодельной волшбы. Все были целы. Сидела на полу Чернава, охая и баюкая вывихнутую руку. Тихо плакали в дальнем углу сестрицы, обнимая друг дружку. Виновато молчал на поясе Горын.
У меня под ногами копошилась упырица, как ни в чем не бывало, с увлечением перебирая маковые зернышки. Впереди у нее было много заботы.
– Злата ушла в прошлом году. – Чернава говорила тихо, устало. Иногда она замолкала посреди речи, долго подбирая слова. Так люди, кого мучает бессонница или кто не спал много дней, порой проваливаются в марево, на миг теряют связь с миром. – На зимних праздниках в лес сбежала, говорят, играли с молодчиками. Да и не вернулась. Стали искать, да только на третий день нашли. Задрали волки…
Светало.
Мы сидели на крыльце дома вдвоем с купчихой. Усталая, измученная, не казалась мне она такой гнусной и противной. И корил я себя теперь, что поддался мнению чужому, предвзято смотрел на человека, не разобравшись в сути.
– Таислав горевал сильно, – продолжила она чуть погодя. – Уж мы как носились, как успокаивали. Мне и самой Злата как родная стала, хоть и недолго были вместе. Да и мои девчушки с ней ладили. И потому сердце мое материнское сжималось да болело, как только представляла я, что чувствует муж.
Дочек купчиха отправила спать. Пусть хоть отдохнут. Натерпелись.
– Уж как мы ни старались, а все зря. Таислав чах, все больше уходил в свое горе. Дело почти забросил. Так, уезжал порой на торги, да все в убыль. Хорошо, хоть скопилось многое за прошлые годы, да и у меня с приданого немало добавилось в семью. Не знала я, что делать. Сгорал в тоске и горе супруг мой.
Она вздохнула тяжело. Видно было, как трудно дается ей этот рассказ.
– А как липень [4] минул, не более, вбегает вдруг Таислав в покои. Радостный, задорный. Будто помолодел. «Нашлась!» – кричит. Злата нашлась, вернулась дочь. Оказывается, другую девку тогда волки задрали, а наша-то с испугу заплутала да без малого год у отшельника-старика жила. Мне это сразу не по сердцу пришлось. Своими глазами я видела тело, своими руками в бане ее омывала да воду покойную в лес сносила. Своими слезами оплакивала. Мы во двор. А там действительно Злата. Стоит, кроха, улыбается, а глаза… Не ее взгляд. Девица-то всегда очи прятала, никогда никому в упор не смотрела. А эта…
Чернава не удержалась, сплюнула.
– …эта смотрит на всех прямо в лоб. Жадно смотрит. Хищно. Ох не понравился мне тот взгляд. Я виду-то не подала, но в тот же день к знахарке нашей сходила. Благо знакомы крепко со старой Велой. Кое-что она мне присоветовала. Хоть и не ведунка, а разные укороты знала. Говорит, ты ее проверь. Коль вечером соберется куда – кинь перед ней зерна какие-нибудь. Слышала она от одного проходящего очельника, что ни одна нежить пришлая не может устоять, чтобы не пересчитать все разбросанное до последнего зернышка, до последней крупинки. Я и последовала совету. В тот же вечер подкараулила я Злату – та как раз на ночь глядя куда-то навострилась. Подловила я ее да и кинула под ноги горсть семян.
Чернава покосилась на череп у пояса. Горын, уже знатно напугав купчиху, теперь старался не высовываться. Даже огоньки-глаза потушил.
– Тут-то она и показала свое обличье… – Купчиха вздохнула. – Всю ночь я тогда перед этой гадиной семена метала. С тех пор тем и занимаемся. Я дочек-то в помощь подрядила – чтоб череда была. Меняемся, чтобы хоть немного вздремнуть. Тварь эту чтобы не выпустить. Злата днем почти все время спит, безобидная она тогда – это мы уяснили. А как вечереет, тут наша уж служба.
– А зачем огни волшебные зажигали? – спросил я хрипло. Стыдно мне было теперь стократ перед Чернавой. Баба столько времени тайком спасала всю деревню, себя не щадила.
– Знахарка опять же присоветовала. Тварь-то пересчет с каждой ночью быстрее стала вести, навострилась. Вот и дала Вела травы, говорит, жгите – это замедляет нечисть всякую. Но сама помогать отказалась, струсила. Вот так и живем. Таислав-то себе что-то напридумывал, обитает в своем вымышленном мире. Втемяшил себе в голову то, во что сам хотел поверить.
Она грустно усмехнулась.
– Да, а знахарка, дура старая, язык-помело, разболтала по всей округе, что Злата – упырица. Вся дворня постепенно бочком-бочком да и разбежалась. И хозяйство на нас оказалось. Вот так научились купеческие бабы и нежить гонять, и коров доить.
Она встала, оправила чуть дрожащими руками юбки. Долго смотрела на занимающуюся зарю.
– Не печалься, Чернава. – Я встал рядом. – Упокою я упырицу. Разве что из хозяйства вашего серпик присмотрю. А вот что с Таиславом делать…
– Про то не заботься, ведун. То моя забота, – сказала купчиха, и в ее голосе вновь зазвенела властная сталь. – Коль получится прогнать тварь, ведун, век тебя помнить буду. А коли нет… может, соседи придут да и спалят нас. Все лучше, чем так. Сил уже нет.
– Получится. Но коли что, коли кручина или дурость чья опять приведут Злату в дом, – я раскрыл ладонь, показал купчихе маленькое зернышко, – то вовек не собрать ей рассыпанное. Так и скажешь: мол, знаю я, сколько было, да тут не хватает. А зернышко это я с собой унесу. На всякий случай. Говори теперь, где девицу схоронили.
На подворье раздалось томное мычание недоенных коров.
Уже идя к амбару, я повернулся и крикнул поднимавшейся по ступеням Чернаве:
– Там, в трапезной, ты же видела очелье. Сразу приметила, что я ведун. Почему не попросила помощи?
Купчиха остановилась. Глянула на меня уставшими глазами.
– Мне в детстве еще бабка говорила: от ведунов добра не жди. Лишь за себя радеют они.
– Кем же твоя бабка была, что такое сказывала? – ошалело пробормотал я, но Чернава услышала.
Ответила спокойно:
– Ведункой.
– Кремень-баба, – восторженно прошептал череп, когда мы отошли к овину. – Вот это я понимаю…
Я долго и тщательно выбирал серп, проверяя на крепость и остроту. Наконец, взяв тот, что мне пришелся по нраву, я двинулся прочь.
Меня никто не провожал.
– Еще раз влезешь в мое ремесло, я тебя в ближайшем болоте утоплю! – резко прервал я молчание, обращаясь к черепу, пока мы шли по лесной тропке к дальней окраине деревни.
В голосе моем было столько сурового и мрачного обещания, что Горын не вздумал перечить. Пробубнил только что-то невнятно примирительное.
– А теперь пошли упырицу серпом запирать, – слегка смягчился я, и мы юркнули между диких яблонь, держа путь к погосту.
Глагол 1
Пыль носилась по дороге, играя. Закручивалась в смерчики, подхватывала травинки, увлекая их за собой. Ветер то затихал, то с новой силой набрасывался на нее, не давая передышки, не позволяя опуститься, прибиться к земле.
Солнце снисходительно поглядывало с голубого небосвода на проделки младшего брата, щурилось ласково, расплескивая лучи по бескрайним просторам. И не было светилу лучезарному никакого дела до одинокой фигуры, застывшей у пустынного перекрестка, что крестом разлегся средь диких полей.
Впрочем, существу тоже не было решительно никакого дела до желтого блина в небе. И лишь любопытный ветерок резво подскочил поближе, чтобы рассмотреть странное создание.
– А ну, сгинь, пустозвон! – лениво прикрикнуло существо, и тот в панике бросился прочь. Без оглядки унесся по полям, разметая колоски семицвета. Нескоро, ох нескоро остановится ветерок. А после будет еще долго прятаться меж камней в дальних ущельях, завывая, боясь даже вспомнить, кого признал он на перекрестке.