Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 7)
Да что там. Даже я, как ведун, знающий вес бранному слову, в какой-то момент присвистнул с почтением.
Чернава, так увлеченная своей атакой с наскока и не заметившая меня, вздрогнула. Вгляделась. Ойкнула. Непроизвольным бабьим жестом оправила юбки и чепец. И тут же взяла себя в руки, превратившись из безумной кикиморы в благожелательную, но сдержанную хозяйку.
– Рада привечать гостя дорогого в нашем скромном доме. – Она в пояс поклонилась мне, чего уж я не ожидал. Челом бить, как я думал, будет ниже ее достоинства. – Доброму человеку мы всегда рады, а уж ведуна почтенного, толмача с Небылью, стократ за честь приютить да обогреть.
Чернава всеми силами пыталась соорудить на лице доброжелательную улыбку, но это давалось ей очень трудно. Злые морщины никак не желали уступать свое законное место.
Слушая красноречивые расшаркивания купчихи, я размышлял о своем. Странный дом. Богатый купец, а ездит без охраны. Зажиточные хоромы, но никого из дворни. За окнами ночь уж, а купчиха в нарядах по дому шастает, будто и не должна третий сон видеть.
Куда занесло тебя опять ненароком, ведун?
Глядя в лицо что-то продолжавшей говорить Чернавы, я прощупывал чутьем трапезную.
Нет. Не было тут ни нечисти злонравной, ни волшбы черной. Обычные, как и водится, отголоски домовых небыльников да по мелочи что-то. Далеко я дотянуться не мог, но поблизости не разило кружением.
Не было чудно́го и в купце, разве что тоска тягучая. Да только как ей не быть, коль с наскока женушка так приложила? До третьего колена.
Не ощущалось дурного и в бабе. Гнев был, злость да надменность, что лицо исковеркали…
Злость ли?
Я внимательнее вгляделся в неприятное, посеревшее лицо когда-то красивой женщины. Резкие складки в уголках рта, мелкая россыпь морщин вдоль носа, тяжелые темные круги под глазами…
То, что я поначалу принял за негодование, было усталостью.
Чернава была страшно, до изнеможения, почти до полузабытья, до грани безумия обессилевшая.
– Да как она на ногах-то держится? – шепнул из-под стола череп.
Все видел, костяная башка.
В опочивальню нас провожала хозяйка. Купец, совсем уж скисший от натиска женушки и разморенный с дороги да браги, лишь что-то невнятное пробормотал и свалился спать прямо в трапезной на лавке. Купчиха же хоть и была вежлива со мной, а все чудилось, будто не здесь она думами. Проводила, пожелала доброй ночи и удалилась быстро, крепко притворив дверь.
Спешила, что ли, куда? В ночь-то?
Я даже не пытался уснуть. Все нутро было растревожено, и недавняя еще дрема уже покинула меня.
Обождав какое-то время, я осторожно, чтобы не нашуметь, открыл массивную резную дверь и выбрался в проход…
Половицы жутко скрипели от каждого шага. Так всегда бывает: любой звук, небольшой шорох, на который днем ты и не обратил бы внимания, ночью кажется чуть ли не боевым горном полканов. Особенно если ты тайком куда-то пробираешься.
Я осторожно переступал с пятки на носок, стараясь как можно более плавно переносить вес.
– Неждан! – раздалось у меня под боком шипение Горына. – Давай сбежим подобру-поздорову? Ох, не нравится мне это местечко. Все тут странное, все диковинное. А что именно – в толк не возьму!
Я искренне понимал подобное стремление черепа и был с ним согласен. Не мог приписать себя я к впечатлительным людям, немало довелось пошагать мне по землям Руси, много страшного да жуткого повидал и не раз был на краю гибели, а все ж и меня бросало в непонятный озноб от этого места.
И ведь почувствуй я нечисть какую или злой умысел – сразу стало бы легче. Все явилось бы понятным и привычным. Можно сладить. А здесь? Чего ждать, откуда? И вообще, с чего мы взяли, что какая-то беда висит над головой? Ведь если отринуть мою и Горына смутную тревогу, то нет причин волноваться. Ну, купец этот блаженный слегка, семейной жизнью придавленный, ну, баба его та еще крапива, но таких ехидн в каждой деревне по дюжине. А что дворни нет – так, может, скупец он известный. Нам-то про то неведомо. Что нас пригостил? А разве не бывало случаев, что даже самые прижимистые да скаредные нашего брата привечают да обхаживают? Бывало! Тем самым они себе корыстным помыслом норовят пользу выгадать. Проникнется ведун, размякнет, а там, глядишь, и словцо нужное амбарнику замолвит аль домового вороватого приструнит. Так что и нет вроде как повода тревожиться.
А все одно душа не на месте.
Оттого и крались мы теперь в ночи по коридорам купеческого дома.
– И все же, – опять зашептал череп, – давай сбежим, а? Тошно мне, Нежданя.
Я слегка опешил от такого обращения, но виду не подал. Лишь прошипел уголком рта:
– Самому тошно, черепушка. Чую неладное. Мы одним глазком глянем – и обратно. – Я помолчал и добавил вдруг делано весело: – К тому же тебе-то чего бояться? Ты помер чур знает когда.
И тут же обругал себя мысленно. Видать, глупые шутейки – это заразно. Впрочем, обидеть Горына было весьма трудно.
– Знаешь, сколько всего можно сделать с говорящей головой? – моментально парировал череп, но тут я жестом прервал его и кивнул вперед, указывая на одну из дверей в конце хода.
Из щели на пол пробивалась узкая полоска холодного призрачного света.
– Так и знал, баба эта зловредная ворожит небось! – гневно заклацал челюстью Горын. Мне показалось, что, будь у него тело, он не мешкая выхватил бы нож и быстрым шагом прошел к двери, выбил ногой резко… да и решил бы все разом.
– Экий ты боевой… – начал было я, но тут же осекся.
Я почуял.
Внезапно и остро.
Там, за дверью, действительно творилась волшба. Череп-то, получается, поперед меня пронюхал колдовство? Стареешь, ведун.
Но последняя мысль была уже шальной, задорной. Потому что теперь все становилось на круги своя. Я бегло проверил обереги под рубахой, хотя это было излишним: часть моих заветных защитников болталась, вывалившись из прорех прохудившейся одежды. Прошептал привычно наговоры от волшбы, чтобы усилить защиту. И твердо, уже не таясь, двинулся к двери.
Короб и посох я оставил в опочивальне, дабы не шарахаться в потемках, громыхая поклажей, а потому при себе не было у меня ни трав усмиряющих, ни отваров. Но, как сказал однажды мой друг Молчан, оставшись один против четверых разбойников и разглядывая свой сломанный топор, «справлюсь и руками!».
На миг я задержался у входа, резко выдохнул, собираясь с духом, и с силой толкнул дверь ногой.
Комната, в которой я оказался, была чем-то вроде стряпушечьей. По темным углам угадывались ряды многочисленной утвари. Горшки, кочерги, ухваты. Громадные родовые котлы покоились исполинами под рядами полок. Пузатая закопченная печь развалилась разжиревшей тушей вдоль стены. А в центре…
Овал призрачного, бледного света.
Пара жаровен горят синеватым мертвым огнем. Примерно таким, какой горел в избушке яги и который порой полыхал в пустых глазницах моего спутника. По сторонам от них замерли недвижными темными идолами две девичьи фигуры. Тонкие, стройные.
Видать, дочки Чернавы.
Белесые отсветы пляшут на их неподвижных лицах, придавая им мертвенные оттенки. Но они живы, я чую это.
Перед ними, спиной ко мне, стоит сама купчиха. Бормочет что-то, сует руку в мешок, достает горстью ладонь и бросает на пол. Гневно, беспощадно. Сейчас я чувствую в ней именно злость.
А напротив нее…
Девчушка. Совсем молодая. Может, на лето-два младше тех ее сестриц сводных, что застыли по бокам. Или просто жалкая молящая поза делает ее еще меньше.
Скорчилась на полу, понурила голову русую, косами длинными по половицам стелет, сарафаном легким белым пачкается о сажу да пыль. Ручки бледные, холеные туда-сюда снуют, стараются подобрать, что купчиха-мачеха рассыпает.
– И пока не пересчитаешь все до зернышка, из дому ни шагу! – слышу я окончание наказа Чернавы. И еще успеваю подумать: экое странное мучение выбрала купчиха.
Таким разве что…
Но мысль мою ускользающую обрывает крик Горына:
– Вот и попалась, змея! Прав был купец: изводишь ты с дочками бедняжку Злату. Изгаляешься как можешь от ненависти к несчастной девочке. За порог не выпускаешь, со свету белого изжить хочешь! Вот я тебе!
Купчиха дернулась от испуга, развернулась всем телом, закружив вихрем юбок. Заголосили сестрицы, заверещали. Дрогнуло пламя в жаровнях.
Но я не обращал внимания ни на них, ни на раскрывающую рот в страшном крике мачеху.
Я впился взглядом в хрупкую девичью фигурку в белом сарафане на полу.
Смотрел на шустро, неестественно споро снующие туда-сюда ручки.
Собирают ловкие пальчики маковые зернышки. Складывают в пересчитанную кучку. Проворно. Аж не уследить.
Что-то кричит Горын, в праведном гневе поливая купчиху на чем свет стоит. Верещат истошно бабы. А я как завороженный продолжаю наблюдать за быстро-быстро мельтешащими ладошками.
Смотрю, как молниеносно исчезают беспорядочно рассыпанные семена и так же скоро растет подсчитанная горка.
Сколько их осталось, разбросанных? Сотня? Дюжина? Три?
– Пересчитала, маменька! – раздается девичий звонкий голос, и мне становится холодно. Мертвым тянет от него, землей могильной.
И я вижу, что пол вокруг Златы безупречно пуст.
В то же мгновение девушка поднимает голову, и я могу разглядеть ее. Когда-то красивое, милое личико теперь недвижно. Темные круги обрамляют блеклые глаза с мутными, почти растворяющимися в белках зрачками. Бледная кожа изъедена трупными пятнами. В русых волосах видны комья земли. Кажется, там копошатся личинки и черви-трупари. А то, что я принял за белый сарафан, видится теперь погребальным саваном. Златы давно не было в живых, и то, что сейчас медленно поднималось с пола, вернулось с погоста.