Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 6)

Вырвалось это у меня совершенно случайно.

Вот же дернул черт брякнуть. А вот как обидится, погонит из телеги и на очелье ведунское не посмотрит. И будет прав!

Но купец не озлился. Захохотал. Громко и звонко, перекрывая шум дождя и порядком напугав бедную лошадку. Гоготал он вкусно и заразно, так что я сам невольно расплылся в улыбке. А отсмеявшись, утирая слезы, он заговорил:

– Твоя правда, ведун. Про нашего брата много молвы ходит. Люди любят болтать всякое. И, соглашусь, часто не без оснований. Ну да не всем такими быть, как ты сказал. Так что не волнуйся за то. Приедем, потрапезничаем. Да и домочадцы мои будут рады гостю.

При последних словах показалось мне, что засквозила в голосе купца какая-то скрытая тоска. Или то пасмурная погода морочит уже? Но нет, когда продолжил говорить Таислав, я понял: давит его, вот и нашел кому выговориться.

Говорил купец про свою жизнь. Как была она удачна со стороны торговли да дел купеческих, так не ладилась она в семье. Женился он рано, по велению родичей через уговор с соседним селением привел молодую жену в дом. И то, что поначалу вышло как принуждение, очень быстро переросло в искренние и жаркие чувства. А там и первое чадо подоспело. Ладно жил Таислав с женой да дочкой, счастливо. Счастливо, да недолго: сгорела на четвертое лето любава от злой лихорадки. Быстро сгорела. Оставила купца молодого одного с маленькой дочуркой Златой на руках.

Крепко горевал купец. С головой ушел в заботы торговые, но дочку любимую, память о жене ушедшей, холил да лелеял, оберегал пуще жизни. Единственной отрадой была маленькая Злата средь деловых будней вдовца.

Годы шли, ширилось богатство Таислава. Росла и дочурка. Того и гляди начнет бегать на празднества, через костры прыгать да венками гадать. И все чаще друзья верные да родичи нашептывать стали: мол, жениться тебе надо, а то выдашь Златку замуж, так и останешься один в хоромах, с ума сойдешь. Долго отнекивался да отбивался купец, а все ж сломили советнички, уболтали. Приглядели ему новую хозяйку дома в достойную пару – Чернаву. Хоть и не девка была она, а баба видная. Вдова дружинника острожного, щедра приданым. Опять же две дочки у нее были, чуть ли не погодки Златки. Ладно выходит: и у Таислава с Чернавкой схожее горе за спиной, и дети, дай пращуры, сдружатся. На том и порешили.

Все справно сладили, у капища жертвы принесли, чурам поклонились, лентами алыми подвязались да и стали жить одним домом.

Так и прошло два лета.

– И впору б радоваться, да только с недавних пор Чернавку как подменили. На Злату срывается, по дому делами заваливает, не по вине ругает да с излишком требует, – чуть погодя продолжил купец. – Изводит будто. Оно, может, и понятно: Златочка моя что-то в девках засиделась. Как в прошлом году на зимних гуляниях заплутала в лесу так, что насилу нашли, как отрезало. К ней раньше-то и сватов засылали, и по ночам из-под окон гонял дубьем излишне горячих юнцов-кочетов. А после пропажи лесной ни один не сунется. Доча с той зимы поначалу отсиживалась дома, а с недавних пор будто загорелась: гулять, говорит, хочу. На ночные забавы, на веселье безудержное, что юноши да девки красные частенько устраивают. Рвалась прямо, истосковалась по друзьям, видать. Так а Чернава ни с того ни с сего волчицей оскалилась: не пущу, говорит. Ни шагу за двор! Заперла Злату силой.

Я молчал. Что тут добавить? Печальная судьба, да не волшебная. В каждой деревне такую быль сыскать можно: и про мачеху злую, и про вдовца несчастного. Сурова жизнь.

– Даже и не знаю, что делать мне, Неждан, – вздохнул купец. – Я уж Чернавке и лаской, и угрозой твердил: оставь в покое, мол, дочу. А она лишь глазищи свои вытаращит и взвивается моментально: «Дурень ты, совсем ума лишился! Да если бы не я…» Не сладить с бешеной бабой, никак не сладить.

Дождь уже давно кончился. На дорогу упали тяжелые сумерки. В буреломах по обочинам мрачные тени стали угольно-черными. Заухал в ветвях филин. Лошадка монотонно шлепала копытами по дорожной жиже, то и дело помахивая мокрым, изляпанным грязью хвостом. Тучи, серые днем, теперь медленно наливались иссиня-фиолетовыми тонами. Вечерняя прохлада, усиленная сыростью, проникала буквально под кожу. Я, уже и так закутанный во все свои тряпки, мелко постукивал зубами.

Горын, благоразумно помалкивающий где-то на поясе, видимо, тоже слушал рассказы купца. Лишь иногда я видел, как между складок мелькали бледные сполохи волшебных огней, заменяющих глаза черепу.

– Скоро уж приедем. – Таислав, окончательно загрустивший от собственного рассказа, постарался приободриться. – Хоть дорогу не сильно развезло, не увязнем!

И, обернувшись ко мне, купец невесело улыбнулся.

Я кивнул в ответ, стараясь не выдавать свой озноб.

К окраинам деревни мы прибыли к первому ночевью, а уж когда добрались до подворья купца, вокруг нас вовсю властвовала тьма. Селение уже спало, и лишь окрики дозорных у ворот при въезде да перелай собак по дворам нарушали опустившуюся тишину.

Подъехав к широким, богато испещренным росписью вратам, купец ловко спрыгнул с телеги и пошел отворять. Я тоже выбрался наружу и, наблюдая, как Таислав ловко скидывает запоры да распахивает тяжелые створы, еще раз удивился такому. Богатый дом, сразу видно. Крыльцо широкое, высокие стены. Кажется, даже камнем выложен первый ярус! Ставни резные, узоры дивные. В дальних углах имения силуэты амбаров да хлевов виднеются. Такие хоромы впору если не князю, то уж воеводе крупного острога точно. Знатно живет купец, а дворни нет.

Ни шума служек, ни беготни домашних, ни привычной суеты домочадцев и многочисленных стряпух, срочно накрывающих к приезду хозяина.

Тишина. Лишь чадят факелы-ночники возле крыльца.

Где ж это видано, чтобы глава дома сам себе ворота отворял?

– Пойдем в дом, ведун! – сказал подошедший ко мне купец. Распрягал телегу он тоже самолично. – Обогреемся с дороги, откушаем чего-нибудь. Авось еще Чернавка не легла.

Мы поднялись по крыльцу, прошли через широкие, заставленные сундуками да скамьями сени и оказались в трапезной. Здесь было так же все богато и даже роскошно, как и снаружи. И так же пусто.

В углу предков нервно плясал огонек лучины. Я отбил земной поклон алтарику пращуров и присел за длинный стол, последовав приглашению купца. Сам же он скрылся в неприметной дверце в другом конце трапезной и вернулся лишь спустя четверть часа, таща на себе несколько блюд с самой разной снедью. По всему видать, того, что насобирал спешно с ледника. Были тут и соленья вперемешку с криво резанным мясом, и ягоды, и сушеные грибы, и горшочки с каким-то остывшим варевом, и даже небольшой кувшин бражки.

Разметав всю свою добычу по столу, Таислав сел напротив меня и приглашающим жестом указал на еду. Кушайте, мол.

Давно узнав цену хорошему, а главное – сытному обеду, я не стал заставлять себя ждать. Жизнь вечного странника быстро учит не упускать возможности лишний раз поесть вдосталь в сухости и тепле.

Какое-то время мы молча насыщались, но после Таислав отставил последнее блюдо, налил себе в чарку немного браги и негромко сказал:

– Благодарю тебя, Неждан, что историю мою выслушал. Что не перебивал, что советы не давал, жизни не учил. – Он слегка откинулся назад, чуть развязал петлю богатого, с золотыми бляхами, ремня, давая волю набитому животу. – Ночлег тебе сыщем, спать уложу. Да не в хлеву, а в доме. Так и знай.

Я хотел было спросить, куда подевалась вся дворня, но не успел.

Широкие двери, уходящие в дальние покои, с грохотом растворились, и в трапезную вошла – нет, влетела – баба. Была она одета так вычурно, что это казалось уже потешным. Многочисленные юбки тяжелыми волнами переливались в такт ее ходьбе. Яркая рубаха пестрила, пытаясь вырваться из-под красиво расшитой золотом безрукавки, отороченной мехами. Все это смотрелось тем более странно, поскольку погоды в это время года стояли еще относительно теплые. Ну а поверх всей этой скоморошьей пляски частой россыпью покоились многочисленные подвески, украшения, пряжки, серьги. Будто кочевник-степняк, возвращаясь с набега, выронил на бабу свой мешок с добычей.

То, что передо мной Чернава, хозяйка купеческого дома, я понял мгновенно.

Лицо ее пылало гневом. Было оно когда-то красиво, но сейчас на нем поселилась печать надменности и злобы. Доводилось мне видеть подобное выражение у купчих, дворянок и княжьих девок. Одинаково оно было для всех: осознание собственной важности, чувство власти и самолюбие. И делало оно всех одинаково неприятными, отталкивающими донельзя.

Не слукавил купец, когда говорил, что вызверилась жена. Да только не мог я поверить, что так исказило купчиху за короткий срок. Такие надменные складки и презрительные морщины много лет вынашиваются.

Чернава между тем с ходу накинулась на Таислава. Выговаривала ему, что, пока он по родне непутевой своей ошивается да гостит, на ней все хозяйство, все дела. Мало того, еще и за дочкой его неразумной глаз да глаз. Ну и много чего про то, за что ей такое наказание, почто чуры на нее гневятся и прочее, прочее. Обычный плач пилящей мужа супруги. Правда, подавалось это в таких порой изящных и сложных ругательствах, что Горын, продолжавший таиться на поясе, пару раз уважительно прицокнул.