Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 10)

В глаз, точнее.

Баяли про времена былые, про защиту богатырей, про уговор с волотами. Сказывали, что хотят возродить тот Обряд, что вновь нужно скрепить кровью союз между Былью и Небылью.

Я-то поначалу подумала, что за властью пришли они. Что души ведунские падки оказались до алчности и корысти. И то право: силы и знания имеют, а за века предателей дела ведунского по пальцам одной руки пересчитать, и то запас останется. Ну, думаю, порезвлюсь.

Ан нет. Глянула в их помыслы – не было там черных мыслей. Но был страх. Страх за родную землю, за дни грядущие.

Уж не знаю, в каких своих писульках откопали они предания, да только толковали они мне, что готовится на земли наши враг идти страшный. Да такой, что прошлые враги все шалостью покажутся.

Я тогда им в лица их озабоченные и рассмеялась. Говорю: а мне-то какое дело до людских ваших перебранок? Жизни ваши миг для меня, заботы ваши чих для меня. За смелость вашу безрассудную, так и быть, отпущу вас прочь.

Хмуро смотрели на меня ведуны. Все двенадцать.

Говорить стали. Что напасть та потому страшна, что не только людям беды да несчастья несет. Не укрыться от нее ни людям, ни нечисти любой. Все смести готова, под себя подмять, искоренить, выкорчевать все, что от нее отличается. Страшная сила идет с той напастью, есть у нее укорот против и Были, и Небыли. А потому нужны вновь богатыри, кто в себе несет оба мира, да ни к одному не принадлежит.

Опять рассмеялась я. Не поверила. Сказала, что нет такой силы, что меня в прах обратит. Взашей погнала.

Уходили ведуны, да, уходя, молвили: «Знали мы, что не поверишь ты. Никто не поверил. Каждый себя всемогущим считает. Да только ты, хозяйка, к месту не привязана, кружением не скована. Коль интерес будет – обернись на запад, где гарипы живут, и дальше. Поспрашивай тамошнюю нечисть».

И ушли. Все двенадцать.

Прогнала-то и, думала, забыла. А всё бредни их из головы не шли. То ли гордыню мою укололи, то ли любопытство пробудили. Ты ж знаешь, я игривая, до азарта охочая. В общем, не удержалась я – рванула в края дальние, что за землями родными, за лесами густыми, за степями и водами большими.

Очень уж посмотреть мне захотелось на ту силу заморскую да и нечисть невиданную поглядеть…

То, что увидела я, Алчба…

Когда обернулась я назад, то первым делом сама на Обряд потащила людишек. Нашла сама ведунов. Каждого.

Всех двенадцать.

Лихо давно молчала. Мир снова наполнялся красками. Перепуганное солнце робко плеснуло лучами на перекресток. Зашелестели травы, загудел мир.

Алчба с недоверием посмотрел на хозяйку.

– Что же там было, что даже ты со страху к людям бросилась?

– Про то ты сам скоро узнаешь, – невесело ухмыльнулась Лихо. – Потому как правы были и тут ведуны. Вовремя мы успели: на границах уже та напасть. Скоро в родных землях будет.

– Так коль уже у ворот ворог, то где же ваши богатыри ведунские? Отчего не делают ничего?

– Делают, коряга. Всему свое время.

– Да какое время? – не унимался Алчба. Кажется, он всерьез поверил рассказу Лихо. Уж если такая сильная нечисть, как хозяйка, с испугу с очельниками якшаться стала, то впору мыслишки крепкие думать. – Какое время, когда у тебя ведун твой в другую сторону идет, в царство Кощеево, дела сердечные решать?

– Всему свое время, – только и повторила Лихо.

Поднялась, кинув на встревоженного Алчбу громадную тень.

– Так Небыль надо всполошить, да люди чтобы остроги да дружины поднимали.

Лихо ничего не ответила.

Алчба походил туда-сюда, вздымая облачка пыли. Еще раз глянул на неподвижно застывшую хозяйку и, поняв, что от нее больше ничего не добиться, махнул лапкой.

И исчез.

– Главное, не натвори глупостей, колдунская коряга… А ты натворишь.

Лихо улыбнулась широко, хищно и довольно прищурилась одним глазом, подставляя теплому солнцу безобразное лицо.

Леший

Пусть опять соленый плен слезы,

В ней разодрано сукно.

Ищут чада, не жалея сил,

Золотое толокно.

Второй день я брел через этот странный лес.

И вроде дубрава как дубрава, не чуял я тут ни проклятья пагубного, ни зла древнего, а все ж не на месте было сердце. Днем, пока блудил по кривым узким тропкам, то и дело терявшимся среди высоких мрачных деревьев, я не мог избавиться от ощущения, будто кто-то следит за мной. Словно вперил он тысячу глаз в спину. Страшный, невидимый, голодный. Ждал чего-то. По ночам же, когда я пытался забыться тревожным сном, сам лес нависал надо мной, наваливался чернотой неба, силился упасть всем телом, вдавить, погрести под собой. И добро б пугал какой шорох во мраке чащ или же лихой ветер налетал – ухватить, прогнать, навести ужаса, – так нет же. Только тишина и безветрие. Даже высоко в кронах не слышался шепоток дуновения.

И от этого было во сто крат более не по себе.

Впрочем, особого выбора не было: в эти мрачные края занесла меня нелегкая.

Несколько дней назад довелось мне наткнуться на небольшой отряд ватажников. Видать, гоняли их княжьи витязи по лесам да степям уже давно и крепко: мало их было, да все измордованные, изможденные. И озлобленные донельзя. Уж не знаю, чего им взбрело в дурные головы, да только посчитали они, что встреченный очельник в их положении знак плохой и отпускать его с миром никак нельзя, потому как ведуны у князей в любимчиках – этот первому же разъезду и сдаст, где видел разбойничков да куда пошли. В крепком отчаянии были душегубцы, застил страх их взор настолько, что ума-разума лишил – решили они прирезать очельника, случайно встреченного.

Меня то есть.

Ни убеждения, ни посулы мои не помогли. Появились ножики и топорики в крепких руках ватажников, да только вовремя и я спохватился. Иль от отчаяния последнего. Выхватил Горына, спутника своего верного, сдернул с поясных ремней и над головой занес.

Сразу сообразил череп, молодец, что потребно сделать. Блеснул страшно волшебными огнями в глазницах, скрежетнул костяной челюстью и самым ужасным голосом призвал негодяев опомниться, бухнуться в ножки ведуну-колдуну и молить о пощаде (в запале болтливый череп приписал мне столько чародейских качеств, что обладай я хоть пятой долей от всего этого, мог бы забороть все зло на Руси одним махом, и еще бы слетать за Большой Камень могучести хватило).

Смешались ватажники, обомлели, а мне того и надо было. Не стали мы с Горыном дожидаться, пока лихие люди в себя придут, да и рванули прямиком через овраг. Кубарем. Так и мчал я сквозь кустарники и буераки прочь, куда глаза глядят. Только слышал за спиной злобные крики и проклятья. Цепко увязались за мной разбойники, крепко гнали. Пригодилась тут жизнь ведунская, дикая – долго мог я бежать, не теряя дыхания, не падая от усталости. Да и благо раны мои, гостинчик обдерихи, уже зажили, иначе нипочем не уйти бы.

Так и преследовали меня ватажники до самых окраин страшного леса, будто псы гончие.

Лишь на мгновение остановился я у кромки, втянул далекий аромат страшной опасности, веющий из чащи, да и нырнул вглубь. Потому как выбирать не приходилось.

Много позже я выяснил, что погони за мной больше не было. То ли заплутали в густом разнолесье мои преследователи, то ли даже им боязно стало в мрачную гущу идти, а только отстали. Поначалу я не сбавлял шаг и лишь с тревогой прислушивался к звукам за спиной. Наконец я выдохнул и успокоился.

И только тогда понял, что заблудился.

Второй день я брел.

Несколько раз я взывал к лешему, оставлял гостинцы из скудных припасов, что не растерялись в погоне, да только никто не отвечал. Не давала весточки мне и мелкая лесная нечисть. Ни попутника-озорника, ни русалок. Тишина. Дурным делом я уж подумывал воззвать к блуду или пущевику, да только вовремя себя одернул. Нечего кликать беду. И так не в самом завидном положении оказался.

Приободряясь, я шагал по кривым тропкам. Поздняя осень уже изрядно обнесла листву, потрепала кроны деревьев, расплескала сырую зябкость по земле. Склизкие валуны да гнилушки-паденки дышали напитанной влагой. Хоть дождей пока не было, и то благо: невелика радость блуждать по мокрому лесу, измазавшись в стылой грязи.

Порешив с Горыном, что наше положение надо считать за неизбежность, я брел куда глаза глядят. Намеренного кружения нечисти я не ощущал, а значит, рано или поздно выбраться из леса было можно. Хотя меня вновь постепенно начала одолевать давешняя подруга-кручина. Не знал я, где искать путь к Кощееву логову, не знал, за что уцепиться. И мысли, что покинули на время бегства от ватажников, теперь потихоньку, будто подлые полозы, одна за одной возвращались в голову. Свивали там скользкие холодные клубки, противно шипели.

Горын, видимо чувствуя мое состояние и порядком присмирев после взбучки за упырицу, не приставал и даже гораздо реже докучал россказнями и болтовней. А может, и на него этот странный лес тоже давил, уж не знаю.

На одном из холмов я поскользнулся на влажном мшелом корне и кубарем скатился в овражек, чудом не угодив лбом ни в один из стволов деревьев. Лишь немного подрал и без того изношенные одежды.

– Знаешь, Горын, – встав и соскребая прелую листву с порток, проворчал я, – вот выберемся из этого дрянного леса – и на неделю на постой. Загнался я дальше некуда, лишь поедом себя ем да людей сторонюсь. А толку чуть. Одичаю так совсем.

– Думаешь? По человеческому соскучился? – Череп выплюнул из пасти кусок мха. – Недавно вот встретили людей, целую ватагу. Что-то не полез обниматься к ним.