Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 40)
Битва была недолгой.
Дрекавак, застигнутый врасплох, был не в силах даже сбежать, а против ненавистной собаки так вообще впал в ступор. Кажется, он особо не сопротивлялся, когда разъяренный пес рвал уродливое тело в клочья, разбрасывая по двору ошметки плоти и черной жижи, меньше всего похожей на кровь.
Кобель долго, с искренней ненавистью терзал то, что еще недавно было жуткой нечистью. Я не мешал. Встал, отряхнулся, поднял выроненный при падении посох.
– Это была самая безумная затея, что я от тебя видел, ведун! – глухо проворчал череп, перекошенно болтаясь на верхушке палки.
– Но ведь сладилось! – хмыкнул я и поморщился, чувствуя, как в прорехи кожушка постепенно прокрадывается мороз, неприятно прощупывая разгоряченное еще от бега тело.
Горын ничего не ответил.
Я от беды подальше обошел увлеченную расправой собаку большим кругом и, отворив калитку, вышел на улицу. Набрал полную грудь воздуха и закричал что есть мочи:
– Больше вам ничего не грозит! – Прислушался к напряженной тишине, прерываемой только утробным рыком полкана, и добавил уже тише: – Собак заведите с избытком: дело полезное.
Мне удалось забыться коротким сном в том самом, примеченном от леса амбаре, а уже затемно, за час до рассвета, я двинулся в путь.
Как я и подозревал, никто из жителей так и не вышел. Но оно и понятно: коли представить, чего они наслушались в эту ночь, какие дикие вопли и шум творились там, в темноте… Я бы на их месте еще с неделю на печи прятался под тремя шкурами.
Может, оно и лучше так.
Когда деревенька уже пропала из виду, спрятавшись за очередным поворотом дороги, Горын спросил меня:
– Неждан, там, возле леса… опять было?
Я кивнул.
– Лихо?
Я отрицательно помотал головой.
– Значит…
Вновь мой скупой кивок.
Череп проскрежетал челюстью так, будто бы по-старчески жевал губами.
– То, что мы оставили там, на острове Кощея, ведун, – он говорил глухо, медленно, тщательно подбирая слова, – часть тебя. И внутри теперь чего-то не хватает. Как в кувшине. Есть малеха на донышке, а так – пусто, гулко.
Меня неприятно резануло такое знакомое сравнение Горына с моими давешними чувствами. Я поморщился.
– Ты чего сказать-то хочешь, костяная голова?
– А то, – череп, против ожиданий, даже не думал обижаться, – что боюсь я загадать, чем тот сосуд заполнится.
Шустро перепрыгнув через колею и поудобнее перехватив короб, болтавшийся теперь за спиной и служивший мне заплатой для кафтана, я пожал плечами.
– Коль такие добрые люди… и нелюди… со мной будут, как ты да Лада, то заполнится он светлой радостью и покоем…
– Не язви, родное сердце! – неожиданно оборвал меня Горын. – А коли кровь твоя взыграет, а? Кем станешь тогда, ведун?
Я остановился, долго смотрел в светлеющее небо.
– Как там Баюн говорил? – Я весело потряс посох, заставив своего спутника зайтись глухим бряцаньем. – Лиходей! Буду тогда лиходеем, Горын! А что, мне нравится!
Ничего не ответил череп. Только смотрел на меня своими волшебными глазами-огоньками. Внимательно смотрел и… печально, что ли.
Скоро весна.
Овинник
А в родном капище будто ничего не изменилось.
Словно только вчера я шагнул отсюда на дорогу, не зная, что ждет меня впереди, какой мир встретит молодого ведуна. Не ведая, что уготовано мне, какие встречи, какие беды. И вот теперь я снова здесь, на окраине с детства знакомого селения. И кажется мне, что, пока для меня прошла целая жизнь, целая вечность, здесь все эти годы застыли в одном кратком миге. Разве что деревья стали выше… или чудится.
В воздухе уже который день стоял дивный терпкий аромат весны. Влажная земля, впитавшая в себя щедрую влагу талых снегов, дышала, парила. И вроде леса еще были голыми, поля полны жухлыми, павшими травами, а от внезапно налетавшего холодного ветра приходилось кутаться в кожушок, но в воздухе уже было что-то оживающее. И невольно я чувствовал это воскрешение природы, пока невидимое, неощутимое, но явное.
Поправив веревку с котомкой – жест скорее от волнения, нежели от необходимости, – я перешагнул невидимую границу между «здесь» и «там». Между огромным миром настоящего и маленьким островком детства и юности.
И оказался – здесь.
Я не спеша шел по знакомым улочкам, с теплым щемящим чувством разглядывая приземистые покосившиеся избушки-землянки, истоптанные тьмой ног тропинки, зеленые летом, а нынче раскисшие от грязи поляны, где строгие наставники мучили нас нудными поучениями… Сколько раз я мысленно благодарил их потом за науку, чудом выходя невредимым из, казалось, гибельной ситуации. Впрок, ох впрок пошли учения.
Мимо меня деловито сновали юркие отроки, буйные и резкие в действиях юноши и уже почти взрослые ведуны, которые вот-вот отправятся в мир вершить свое ремесло.
На меня мало обращали внимания: так, лишь мазнут взглядом и дальше спешат. Подумаешь, вернулся какой-то ведун в капище. Может, за советом пришел, а может, и остаться. Не было запрета у нашего брата на поступки, на решения. Делай как знаешь, а там уже пусть внутренний голос тебе подскажет, верно ли ты порешил аль нет. Помнится, в минуты благого расположения духа сказывали наставники байки про соплеменников. Мол, разное бывало. Шел ведун в мир Быль с Небылью мирить, а все не ладится. И ведь в учении был прилежный, и навыком владел, а не идет дело, хоть ты тресни! Не его. И коль не сгинул, то селился в каком остроге иль деревушке да и коротал там век в благости. Помогал местным да мелочь нечистую гонял. Иной же ведун решает, что жить будет чинно, размеренно, ни к чему ему эта беготня по стылым болотам. И девку себе вроде присмотрел, и хату сложил, и хозяйством завелся. Живи, радуйся. А покоя нет. Будто волка дикого на цепь посадили. Выходит по ночам на двор, не боясь ни нечисти гулящей, ни сглаза. В темноту смотрит. И чудится ему, как зовет его дорога. Там твой мир, там, дурачок!
Много разных былин баяли наставники, потом хмыкали в бороду и дальше ведунскую науку давай толковать. И ясно становилось, что не нужны запреты нам, не нужны устои, потому как для каждого своя тропинка. И конец каждому свой.
– Эко меня в мысли тяжкие закинуло, – пробормотал я, выныривая из дум и понимая, что уже довольно давно просто бесцельно брожу по селению. Да так давно, что, кажется, примелькался. Вон молодчики у идолов шепчутся, кивают на меня. Да и крепкий, незнакомый мне наставник нахмурил брови, покашливает в увесистый кулак. Приметили, выходит.
Да и башка эта костяная на посохе ведунском. Наш брат хоть и не славен суевериями, а все же нести к дому родному чужого мертвяка – так себе задумка.
Еще загодя, до приближения к капищу, я было намекнул Горыну про то, что хорошо бы если уж совсем не схорониться в ближайших кустах до поры, то хотя бы перевисеть на поясе, на что получил длинную гневную речь. Меня в хвост и в гриву отчитали об уважении к друзьям или хотя бы соратникам, с которыми некий неблагодарный ведун, не будем тыкать в него, между прочим, не одну беду прошел и даже спас красную девицу из лап Кощея. Прошлись по моему чувству братства, долга и под конец припечатали отчего-то неуважением к павшим достойным мужам. Под последними череп, видимо, имел в виду себя. А потому «достойный павший муж» нынче продолжал гордо восседать на вершине посоха, разобиженный в пух и прах. Если честно, я даже не пытался примириться со своим спутником, втайне радуясь такой оказии. Хоть помолчит, не наведет сразу шороху в капище.
Не дожидаясь, пока котелок недопонимания выплеснет кипяток гнева на бедного странствующего ведуна, то бишь меня, я уверенной походкой направился к тому самому хмурому крепышу.
Пока я шел, у меня было время бегло оглядеть будущего собеседника. Угрюмое лицо, наполовину скрытое густой темной бородищей, сведенные совиные брови вразлет, из-под которых меня разглядывали серые, глубоко посаженные глаза. Плотный, крепче обычного нашего брата, часто обитавшего впроголодь, был он приземист. Есть такие люди, на которых раз глянешь – и сразу понятно: такой стоит, будто в землю врос. Не сбить, не опрокинуть. Ладони крупные, будто тесаные. Мясницкий топор или кузнецкий фартук подошел бы ему гораздо ладнее, нежели узкая полоска ведунского очелья. Закатанные до середины предплечий рукава его рубахи говорили о том, что в наставники он вышел не более года назад. Ходила меж учителей этакая бравада – по годам после возвращения в капище рукав подворачивать. Мы, юнцы, еще шутили, что Баяну тогда впору рубаху до плеч закатать да наизнанку вывернуть, аки лешак. Наставники улыбались нашим потехам, но не ругали. Сами такими были, чего уж.
Приблизившись к незнакомцу, я протянул руку, мельком отметив, как притихли два юнца у идолов. Да и только теперь я понял, как стало вдруг безлюдно на улице и возле летних столов. Как стылым ветром сдуло весь молодняк. Неприятная игла раздражения кольнула где-то внутри. Да что ж это, я и в родном капище уже чужаком стану? Или…
Неужто чуют ведуны что? Лихом тянет?
Да не, быть того не может!
Надумываешь, ведун!